Истории от Веры Семёновой. Пишу о жизни

Телефон завибрировал на кухонном столе в половине девятого утра, когда Марина доглаживала мужу рубашку. Незнакомый номер, московский. — Марина Сергеевна? Банк «Первый кредитный». У вашего супруга просрочка по займу сто восемьдесят тысяч. Вы указаны как контактное лицо. Утюг зашипел, прожигая воротник насквозь. Марина смотрела на коричневое пятно и почему-то думала только о том, что рубашку теперь не спасти. — Какая просрочка? — голос вышел чужим, скрипучим. — Какой займ? — От двенадцатого марта...

Черноплодка в том году уродилась такая, что ветки гнулись до земли, будто кланялись. Лена стояла у куста в резиновых сапогах на босу ногу, в старой футболке мужа, и думала о том, что за четырнадцать лет её руки стали похожи на руки свекрови — те же трещинки у ногтей, та же вечная тёмная каёмка, которую не берёт ни одно мыло. Четырнадцать лет. Она вышла за Серёжу в двадцать три, и уже на первое их совместное лето свекровь Тамара Петровна сказала почти ласково: — Леночка, ты ж деревенская, тебе земля родная...

Вера терпела до обеда. В бухгалтерии пахло пылью от старого принтера и чьими-то духами — приторными, как варенье из прошлогодней вишни. От этого запаха её мутило так, что приходилось дышать ртом и смотреть в монитор не мигая, чтобы цифры не поплыли. — Верк, ты зелёная, — сказала Тамара Степановна, не отрываясь от своей ведомости. — Столовая? Я вчера их солянку ела, до сих пор икаю. — Я не ела. — Тем более. — Тамара отложила ручку, развернулась на стуле, и стул под ней жалобно крякнул. — Слушай, а ты не это самое? — Что — это самое? — Беременная...

Квартира досталась Ольге от бабушки. Сталинка на третьем этаже, потолки три двадцать, дубовый паркет «ёлочкой», который скрипел в одних и тех же местах уже шестьдесят лет. В гостиной стоял бабушкин буфет с гранёными стёклами, на стене висели часы с маятником. Ольга заводила их каждое воскресенье маленьким латунным ключиком, как когда-то бабушка. Замуж она вышла позже, в тридцать два. Андрей пришёл в этот дом с одной спортивной сумкой и гитарой, на которой так и не научился играть. Прошло двенадцать лет...

Тридцать один год Валентина Петровна разносила чай в подстаканниках. Москва — Адлер, Москва — Новосибирск, Москва — Абакан. Она знала, как звенит ложечка о стекло на стыках рельсов, и по этому звону могла сказать, сколько поезд идёт. Знала, что пассажир с верхней боковой обязательно попросит второе одеяло, а молодая мамаша из третьего купе ночью позовёт, потому что у ребёнка поднимется температура. Всю жизнь она кому-то несла горячее. В октябре ей исполнилось пятьдесят девять, и она оформила пенсию окончательно...