Настоящие Истории Веры Семёновой

Когда я выходила замуж за Андрея, его мама, Галина Петровна, приняла меня с холодноватой вежливостью. «Главное, чтобы вы были счастливы», — сказала она, и в её глазах читалось: «Посмотрим». Я была полна решимости заслужить её любовь. Я пекла её любимые пироги, слушала бесконечные истории о том, каким трогательным мальчиком был Андрей, и терпеливо улыбалась, когда она говорила: «У нас в семье так не делали». Потом родился Миша. И Галина Петровна переехала к нам «помогать». Её помощь была похожа на мягкую, но тотальную оккупацию...

Иногда кажется, что женщина после сорока становится невидимой. Её не замечают на улице. На работе её мнение уже не так ценно, как мнение молодой коллеги. Дома её присутствие — это как фон: привычный, необходимый, но… неприметный. Так было и с Ольгой. Её дни были сотканы из невидимых ниток. Нитка №1: разбудить мужа, пока он ворчит, что опять не выспался. Нитка №2: собрать в школу младшего сына и дочь-подростка, которая уже год разговаривает с ней односложно. Нитка №3: самой прийти в офис, где её ценили за безупречную аккуратность, но никогда — за идеи...

Они купили эту квартиру-двушку на окраине пятнадцать лет назад, молодыми, полными планов. Тогда во дворе ещё пахло свежей щебёнкой, а из окна кухни открывался вид на пустырь, где обещали разбить сквер. Лена тогда сказала: «Вот будет сквер — и жизнь наладится». Жизнь налаживалась и без сквера. Рос сын Игорь. Муж Сергей делал карьеру. Лена вела дом, работала бухгалтером в маленькой фирме. Сквер, в конце концов, разбили. Но смотреть на него стало некогда — нужно было бежать на работу, за продуктами, на родительские собрания...

Он стоял посреди комнаты с картонной коробкой в руках и смотрел на шкаф. Их общий шкаф. Вернее, теперь — его шкаф. Потому что её половина была пуста. Пустота эта была кричащей. Остались только вешалки, беспорядочно сдвинутые к центру, да пара забытых пуговиц на полке. От неё пахло лёгкими нотами её духов — тех самых, с ароматом пиона и кожи, которые он когда-то подарил. Он вдыхал этот запах и чувствовал, как в груди что-то тяжело и тупо переворачивается. Развод был её инициативой. Тихим, без скандала, почти бюрократическим актом...

Светлане было сорок три. У неё была хорошая работа бухгалтера, муж-замдиректора на заводе, дочь-первокурсница и тихий ужас в сердце, который она называла «жизнью». Её день был отлажен, как бухгалтерский баланс: работа, магазин, ужин, сериал, сон. Так из года в год. Пока в один дождливый вторник она не сделала то, чего не делала никогда. Она зашла в бутик и купила кожаную сумку. Не «практичную», а красивую. Ту самую, на которую смотрела три месяца, проходя мимо витрины. И стоила она как ползарплаты...

Вера Петровна аккуратно вела домашнюю медицинскую карту. Не для себя — для дочери Лены. С самого рождения. Розовая картонная папка, разлинованная годами. Всё подклеено, подписано: «ОРВИ, 3 года», «Ангина, 5 лет», «Справка в бассейн, 8 лет». А дальше — толще. «Консультация невролога, 14 лет», «ЭЭГ, 15 лет», «МРТ, 16 лет». Диагнозы, которые Вера Петровна выучила наизусть, как стихи: «резидуальная энцефалопатия», «вегетососудистая дистония», «церебрастенический синдром». Лена росла среди этих слов...

На кухне панельной пятиэтажки пахло пирогами и старостью. Валентина Ивановна, женщина лет шестидесяти пяти с добрым, усталым лицом, суетилась у стола, перекладывала ватрушки на тарелку. Скоро придёт дочь Ольга с внучкой Лизкой — суббота, традиционный визит. — Мам, хватит возиться! — ещё из прихожей послышался голос Ольги. — Говорила же, не надо! Вошедшая Ольга была точной, но более резкой копией матери. Тот же прямой взгляд, только без той мягкой усталости. За ней семенила Лиза, подросток, уткнувшийся в телефон...

У каждой женщины в шкафу есть такая вещь. Не модная, не дорогая, а просто своя. Та, которую рука не поднимается выбросить. У Марины это были старые джинсы-«трубы». Синие, выцветшие до белесого оттенка на коленях, с потёртой бахромой внизу. Она купила их на последнем курсе института, когда вместе с Лёшкой, её тогда ещё просто другом, жили свою беззаботную студенческую жизнь. В этих джинсах он впервые взял её за руку на набережной. В них же она приехала к нему на съёмную квартиру-«матрешку», когда они решили жить вместе...

Она въехала в квартиру этажом ниже в августе. Первое, что мы услышали — тяжёлые шаги мужчин, таскающих мебель, и молодой энергичный голос, отдающий команды. «Диван — к окну! Нет, что вы, рояль пока не разворачивайте!» Рояль. Это слово заставило меня и мужа переглянуться. — Музыкант, — мрачно предположил муж. — Будет репетировать ночами. Сдохнем. Но первые недели стояла тишина. Мы встретили её в лифте — женщина лет сорока, строгая, в очках в тонкой оправе, с пакетами из «Ашана». Кивнула вежливо и сдержанно...

Они привезли маму из больницы в четверг. Не «выписали», а именно «привезли». Сделали для неё всё, что могли. Она сидела в кресле у окна, обернутая в своё старый плед, и смотрела на голые ветки тополя. Взгляд был прозрачным, как будто она видела не двор, а что-то далекое. — Диагноз: деменция смешанного генеза. Проще говоря, старческое слабоумие с сосудистым компонентом, — говорила участковая врач, Надежда Петровна, у нас на кухне. Она пила чай, и её губы оставляли на краешке чашки бледно-розовый след от помады...

Мама умерла в среду. В пятницу мы собрались в её квартире — я, моя старшая сестра Ира и её муж Виктор. Пахло лекарствами и тишиной. Ира, не глядя на меня, сразу прошла в спальню, как будто проверяла, всё ли на месте. Я осталась стоять посреди комнаты, где всё дышало мамой — выцветшие шторы, которые она шила сама, криво повешенная полка, которую мы с папой мастерили. — Надо решать, что с имуществом, — сказал Виктор, усаживаясь в папино кресло, которое скрипело под ним. — Чтобы потом ссор не было. Ира вышла из спальни...

ЗДЕСЬ 👉 НАЧАЛО ИСТОРИИ Марина, стоявшая у стойки, замерла с блокнотом в руках. Я почувствовала, как по спине побежали мурашки. Это был не звонок — это был выстрел. Прицельный, тихий, сделанный с улыбкой. Клиентку звали Алиса. Она выбрала самый дорогой пакет услуг на весь день. Пока её ввели в процедурный кабинет, она обвела взглядом интерьер, оценивающе, как смотрят на чужую квартиру, которую присматривают для покупки. — Аня, это же… — начала Марина, но я резко покачала головой. Стены, возможно, имеют уши, а уж тем более — тонкие перегородки...