Истории от Веры Семёновой. Пишу о жизни

О том, что я стала бабушкой, я узнала в очереди в поликлинике. Передо мной сидела Галина Фёдоровна, бывшая соседка по подъезду, мы лет восемь не виделись. Разговорились про давление, про цены, а потом она вдруг заулыбалась: — Надя, а Алинку-то я в мае в Твери видела, я к сыну ездила. Идёт с коляской! Дочка у неё, да? Хорошенькая такая, в чепчике розовом. Я сказала: «Да, спасибо». Кивнула. Улыбнулась даже. А потом сидела на этом жёстком стуле под кабинетом кардиолога и считала. В мае. Значит, родила где-то в феврале-марте...

Мама умерла в апреле, когда во дворе только-только зазеленела старая черёмуха — та самая, под которой мы с Веркой когда-то играли в дочки-матери. Девять лет. Девять лет я вставала в шесть, чтобы перевернуть её, обтереть, покормить с ложки, поговорить с ней, даже когда она уже не понимала, кто я. Девять лет я не ездила в отпуск, не ходила в кино, не праздновала свой день рождения. Я ушла с работы в пятьдесят, когда мама сломала шейку бедра, и больше на работу не вернулась. А моя старшая сестра Вера жила в Москве...

Есть люди, которых мы разгадываем всю жизнь — и разгадываем только тогда, когда разгадывать уже некого. Моя свекровь, Тамара Ивановна, невзлюбила меня с первого дня. Не скрывала. На собственной свадьбе я услышала, как она сказала соседке по столу: «Городская, вертихвостка, окрутила мальчика. Ничего, полгода — и разбегутся». Полгода растянулись на восемнадцать лет. Всё это время между нами стояла стена. Я приезжала к ней в деревню с внуками — она принимала внуков, а меня будто не замечала. Ставила мне тарелку последней...

Я всегда думала, что моя сестра меня не любит. Сорок лет я жила с этой болью. А правда оказалась такой, что я до сих пор не могу дышать спокойно, когда вспоминаю тот вечер. Меня зовут Лена. Мне сорок четыре. И это история о моей старшей сестре Ольге, которую я не понимала всю свою жизнь. Две сестры Мы с Олей родились с разницей в восемь лет. И всё моё детство прошло рядом с человеком, который казался мне ледяной глыбой. Оля не обнимала меня. Не читала сказок. Не играла со мной в куклы. Когда я, маленькая, тянулась к ней, она отстранялась и говорила сухо: — Иди к маме, Лена...

Папа всегда был для меня скалой. Спокойный, надёжный, немногословный. За сорок два года моей жизни я видела его плачущим один раз — когда умерла мама. И растерянным тоже один раз — когда я привела домой Серёжу и сказала: «Пап, мы подали заявление». Папа посмотрел на Серёжу, потом на меня. Спросил фамилию. Серёжа ответил: Гущин. И тогда у отца дрогнуло лицо. Так, будто кто-то невидимый ударил его под дых. — Гущин? Сын Валерия Гущина? — Да, — кивнул Серёжа. — Вы знакомы с моим отцом? Папа не ответил...