Женская правда

— Умру — и никто из вас даже не узнает. Найдут соседи через неделю, вот тогда и приедете. Все сразу, с цветами. Валентина Петровна сама не ожидала, что скажет это вслух. Слова вырвались, как вода из треснувшего ведра, — сколько ни зажимай ладонью, всё равно потечёт. В трубке повисла тишина, только где-то на том конце гудел телевизор и звенела посуда. — Мама, ну что ты опять начинаешь, — устало отозвалась старшая дочь Галина. — У нас магазин, ты же знаешь. Мы с Виктором с семи утра на ногах. — Знаю, Галочка...

Пустая банка из-под солёных огурцов стояла на кухонном столе уже третья за неделю. Елена Петровна вертела её в руках и никак не могла понять, что её так тревожит в этой обыкновенной стеклянной банке. А потом поняла. Аня. Её Аня, которая с детства морщилась от одного запаха рассола, теперь съедала огурцы быстрее, чем мать успевала открывать новые банки. Елена Петровна поставила банку в раковину и прислушалась. В квартире было тихо, хотя часы показывали половину восьмого вечера. Летом, в это время, обычно и муж, и дочь ещё крутились по дому, а сейчас тишина стояла такая, будто все давно спали...

— Поздравляю, бабушка! Девочка, три двести, здоровенькая! — медсестра улыбалась так широко, будто сообщала о выигрыше в лотерею. Ольга стояла посреди приёмного отделения роддома и не могла выдавить из себя ни слова. Бабушка. Это слово ударило её сильнее, чем она ожидала. Она готовилась к нему девять месяцев, повторяла его перед зеркалом, примеряла, как чужое пальто. И всё равно оказалась не готова. — Спасибо, — наконец произнесла она. — Передайте Кате, что я её люблю. И что всё будет... что я рядом...

— Мама, а папа сегодня какой пришёл? Добрый или страшный? Вера замерла над кастрюлей. Шестилетняя Лиза стояла в дверях кухни, прижимая к груди потрёпанного плюшевого зайца, и смотрела на мать снизу вверх такими взрослыми, такими усталыми глазами, что у Веры перехватило дыхание. Вот до чего дошло. Ребёнок делит собственного отца на «доброго» и «страшного». И ведь не спросишь, откуда она это взяла. Сама всё видит. Сама всё понимает. — Папа спит, Лизонька. Идите с Максимкой в комнату, поиграйте тихонько...

— Он выходит через два дня. И жить ему, Вера, негде. Кроме нас — некуда. Вера замерла с чашкой в руках. Чай качнулся, горячая капля упала на запястье, но она даже не почувствовала. Муж стоял посреди кухни, сжимая телефон так, будто боялся, что тот выскользнет, и смотрел на неё виновато и упрямо одновременно. — Андрей... Твой брат десять лет провёл в колонии. Десять лет. А у нас через два месяца родится дочь. — Я помню, — тихо ответил он. — Но это и его дом тоже. Он вырос в этой квартире. Он жил здесь до того, как всё случилось...