Пока не стало слишком поздно⏳

Мария Игоревна наливает чай. Руки у неё дрожат, но взгляд ясный, такой, знаете, пронзительный. На столе — то самое печенье «Юбилейное» и чашки, которые обычно стоят в серванте «для гостей». — Знаешь, — говорит она, — я всю жизнь думала, что любовь к себе — это эгоизм. Нам же как внушали? Сначала Родине, потом семье, детям, а ты уж как-нибудь потом, по остаточному принципу. В 30 лет мы экономим на еде, чтобы купить квартиру. В 40 — на отпуске, чтобы выучить детей. А в 50 начинаем экономить на самой жизни, потому что «а вдруг пенсия маленькая будет» или «надо внукам помогать»...

Я сижу на кухне у Елены Ильиничны. Ей 68 лет, но глаза горят так, будто ей снова двадцать пять. На столе — её фирменный пирог с капустой и дешевый чай в пакетиках. Раньше чай был только листовой, дорогой («Николай другой не признаёт»), а пироги пеклись по расписанию, а не по настроению. Вокруг нас — коробки. Переезд в маленькую «однушку» почти закончен. Елена Ильинична делает глоток чая и с блаженной улыбкой произносит фразу, от которой у её соседок перекосило бы лица: — Знаешь, я наконец-то дышу...

Мы сидим на старой, нагретой солнцем скамейке в парке. Моего собеседника зовут Виктор Михайлович. Ему 78 лет. У него глубокие морщины, очень спокойные руки и глаза человека, который видел то, от чего мы обычно отворачиваемся. Виктор Михайлович — врач. Сорок лет он проработал в реанимации и паллиативной медицине. Он тот самый человек, который держит за руку, когда мониторы начинают пищать тише, а дыхание замедляется. — Знаешь, Сережа, — говорит он, щурясь на солнце, — молодость удивительна тем, что она кажется бесконечной...

Мы сидели на крохотной кухне в типичной «хрущевке». За окном шумел осенний дождь, а на столе остывал пирог с капустой — фирменный, по рецепту прабабушки. Напротив меня сидела Валентина Дмитриевна. Ей 78 лет. У нее добрые глаза, натруженные руки и идеальная укладка седых волос. Казалось бы, картинка из рекламы счастливой старости. Но в голосе Валентины Дмитриевны звучала не бабушкина мягкость, а сталь, закаленная горьким опытом. — Знаешь, — сказала она, глядя куда-то сквозь чашку с чаем. — Если бы я могла вернуться в свои 50 лет, я бы выписала себе хорошую затрещину...

Мы сидим на небольшой кухне в спальном районе. На столе — клеенчатая скатерть, вазочка с печеньем «Юбилейное» и две чашки крепкого чая. Напротив меня — Виктор Степанович. Ему 76 лет, но его рукопожатию позавидует любой тридцатилетний. Он молчит, помешивая ложечкой чай, а потом поднимает на меня взгляд и говорит фразу, от которой у многих сожмется сердце: — Знаешь, самое сложное решение в моей жизни — это не выход на пенсию и даже не переезд. Самое сложное было сказать сыну и дочери: «Касса закрыта...