Пока не стало слишком поздно⏳

Мария Игоревна наливает чай. Руки у неё дрожат, но взгляд ясный, такой, знаете, пронзительный. На столе — то самое печенье «Юбилейное» и чашки, которые обычно стоят в серванте «для гостей». — Знаешь, — говорит она, — я всю жизнь думала, что любовь к себе — это эгоизм. Нам же как внушали? Сначала Родине, потом семье, детям, а ты уж как-нибудь потом, по остаточному принципу. В 30 лет мы экономим на еде, чтобы купить квартиру. В 40 — на отпуске, чтобы выучить детей. А в 50 начинаем экономить на самой жизни, потому что «а вдруг пенсия маленькая будет» или «надо внукам помогать»...

Я сижу на кухне у Елены Ильиничны. Ей 68 лет, но глаза горят так, будто ей снова двадцать пять. На столе — её фирменный пирог с капустой и дешевый чай в пакетиках. Раньше чай был только листовой, дорогой («Николай другой не признаёт»), а пироги пеклись по расписанию, а не по настроению. Вокруг нас — коробки. Переезд в маленькую «однушку» почти закончен. Елена Ильинична делает глоток чая и с блаженной улыбкой произносит фразу, от которой у её соседок перекосило бы лица: — Знаешь, я наконец-то дышу...

Мы сидим на старой, нагретой солнцем скамейке в парке. Моего собеседника зовут Виктор Михайлович. Ему 78 лет. У него глубокие морщины, очень спокойные руки и глаза человека, который видел то, от чего мы обычно отворачиваемся. Виктор Михайлович — врач. Сорок лет он проработал в реанимации и паллиативной медицине. Он тот самый человек, который держит за руку, когда мониторы начинают пищать тише, а дыхание замедляется. — Знаешь, Сережа, — говорит он, щурясь на солнце, — молодость удивительна тем, что она кажется бесконечной...

Мы сидели на крохотной кухне в типичной «хрущевке». За окном шумел осенний дождь, а на столе остывал пирог с капустой — фирменный, по рецепту прабабушки. Напротив меня сидела Валентина Дмитриевна. Ей 78 лет. У нее добрые глаза, натруженные руки и идеальная укладка седых волос. Казалось бы, картинка из рекламы счастливой старости. Но в голосе Валентины Дмитриевны звучала не бабушкина мягкость, а сталь, закаленная горьким опытом. — Знаешь, — сказала она, глядя куда-то сквозь чашку с чаем. — Если бы я могла вернуться в свои 50 лет, я бы выписала себе хорошую затрещину...

Мы сидим на небольшой кухне в спальном районе. На столе — клеенчатая скатерть, вазочка с печеньем «Юбилейное» и две чашки крепкого чая. Напротив меня — Виктор Степанович. Ему 76 лет, но его рукопожатию позавидует любой тридцатилетний. Он молчит, помешивая ложечкой чай, а потом поднимает на меня взгляд и говорит фразу, от которой у многих сожмется сердце: — Знаешь, самое сложное решение в моей жизни — это не выход на пенсию и даже не переезд. Самое сложное было сказать сыну и дочери: «Касса закрыта...

Я сижу на веранде старого дачного дома в Подмосковье. Пахнет сырым деревом, антоновкой и немного — лекарствами. Напротив меня сидит Михаил Андреевич. Ему 94 года. У него руки, покрытые «пергаментной» кожей, и удивительно ясные, живые глаза. Он медленно размешивает ложечкой сахар в чашке с чаем, о который только что обжегся, и смотрит на меня с хитрым прищуром. — Ты чего дерганый такой? — спрашивает он вдруг, прерывая мои вопросы о молодости. — Ногой трясешь, в телефон косишься. Пожар, что ли? Я смутился...

Я встретил Виктора Ильича, когда он сидел на старой скамейке в парке и кормил голубей. Ему 82 года. У него ясные, хоть и немного слезящиеся глаза, и руки, испещренные венозной сеткой и пигментными пятнами. Рядом с ним не было никого, но ощущение одиночества от него не исходило. Мы разговорились случайно. Мимо прошла молодая пара: они громко ссорились из-за того, в какой ресторан пойти. Девушка плакала, парень кричал что-то про «вечное недовольство». Виктор Ильич грустно улыбнулся, глядя им вслед, а потом сказал фразу, которая заставила меня достать диктофон...

Он говорил тихо, как будто боялся разбудить прошлое. Николай Петрович, 82 года. Сидит на кухне, чай остывает, рядом — Валентина Сергеевна, 80. Они женаты уже 60 лет. Не “вместе живут”, не “терпят”, а именно — женаты. Свадьба была еще при живых фронтовиках, а первое “свое” жилье — комната в коммуналке, где чужие кастрюли висели рядом с их надеждами. И вот он вдруг говорит мне, человеку помоложе: — Знаешь, мы бы не стали повторять пять вещей. Они не про измены и не про трагедии. Они — про мелкую ежедневную глупость, которая копится годами… пока не станет поздно...

Мы сидим на крохотной кухне в старой «сталинке». За окном шумит майский дождь, а на столе дымится чай с бергамотом. Моему собеседнику, Виктору Степановичу, 78 лет. У него добрые глаза с лучиками морщин и руки, привыкшие к тяжелой работе. Он медленно размешивает сахар в чашке — звон ложечки кажется оглушительным в повисшей тишине. Виктор Степанович молчит уже минуту. Я спросил его о том, о чем он жалеет больше всего. Он поднимает на меня взгляд и говорит тихо, но твердо: — Я жалею, что слишком хорошо подготовился к беде, которой так и не случилось...

Мы сидели на веранде старого дачного домика. Дождь барабанил по крыше, а в кружках остывал крепкий чай с чабрецом. Виктору Ильичу семьдесят восемь. У него руки, привыкшие к тяжелому труду, и удивительно ясные, молодые глаза. — Знаешь, чего я больше всего стыжусь? — вдруг спросил он, глядя куда-то сквозь яблони в саду. — Не того, что мало заработал или мир не посмотрел. А того, сколько времени я потратил, пытаясь доказать людям, которые меня ни в грош не ставили, что я хороший. Он замолчал, подбирая слова...

Чай у Виктора Ильича всегда слишком горячий. И слишком крепкий. Такой, от которого сердце начинает биться чуть быстрее, а может, дело вовсе не в чае, а в том, как пронзительно этот 87-летний мужчина смотрит тебе прямо в душу. Мы сидели на крохотной кухне в его «хрущевке». За окном шумел стылый ноябрьский вечер, люди бежали с работы, сигналили машины. А здесь, среди выцветших обоев и запаха старых книг, время словно остановилось. Виктор Ильич — бывший ведущий инженер, человек старой закалки. Строгий костюм даже дома, прямая спина, несмотря на возраст...

Виктору Сергеевичу 73 года. У него добротная «трешка» в сталинском доме, дача с ухоженным садом и хорошая пенсия. Со стороны кажется — жизнь удалась. Дети устроены, внуки растут, живи да радуйся. Но когда мы сидели у него на кухне, и он размешивал ложечкой чай, звук этого металла о фарфор в тишине квартиры звучал оглушительно одиноко. — Знаешь, — сказал он, не поднимая глаз, — я ведь всю жизнь думал, что я герой. Добытчик. Каменная стена. А оказалось, что я просто строил декорации для спектакля, который так и не посмотрел...