С Богом | Наше Наследие 🕊

Американец верит в то, что разбогатеет, если будет много работать. Немец — если будет работать аккуратно. Русский знает: где-то в земле лежит клад, и однажды лопата звякнет о крышку сундука. Эта вера у нас старше государства. И, кажется, переживёт его. Емеля с лопатой Откройте любую русскую сказку — там не работают. Там лежат на печи, ловят щуку, женятся на царевне-лягушке и находят. Иван-дурак не построил завод. Он отыскал жар-птицу. Старик не открыл рыбный цех — он закинул невод. Даже когда герой что-то делает, он делает это один раз — а потом тридцать лет наслаждается результатом...

В 1908 году Сергей Щукин приглашает гостей в свой особняк в Большом Знаменском переулке — купцов, родню, кого-то из городских. Поднимаются по лестнице, заходят в комнату и замирают. На стене висит «Танец». Пять красных голых людей кружатся на синем фоне, держась за руки. Картина огромная, почти четыре метра. Написал её француз Анри Матисс, в России о нём почти никто не слышал. Щукин заплатил за неё столько, сколько его ситценабивная фабрика приносит за хороший месяц. Гости молчат. Кто-то отводит глаза, одна дама, говорят, перекрестилась...

Руины красивы. Это нужно сказать сразу, потому что иначе весь разговор о консервации сползает в инженерию: водоотвод, кровля, корни, сметы. Всё это правда, всё это важно, но не с этого начинается. Начинается — с того, что человек подходит к разрушенной стене, смотрит и не может уйти. Почему-то не может. Целое здание так не держит. Целое здание — закончено. Оно говорит: я такое, посмотри и иди дальше. А руины — в них чего-то нет, и это «чего-то нет» заставляет достраивать самому. Какая была крыша...

В подмосковных Люберцах 12 января 1930 года, в воскресенье, на разъездных путях под колёса поезда попал человек шестидесяти лет — невысокий, лысый, в чёрном пальто. У погибшего была раздроблена верхняя часть головы. Опознание производил юрисконсульт Наркомздрава Константин Васильевич Крашенинников, знакомый семьи. Он осмотрел тело и заключил: «Несомненно, это Дмитрий Дмитриевич. Вероятно, бросившийся под поезд». В книге ЗАГСа Бауманского района Москвы, под номером 170, в графе о причине смерти записано: «несчастный случай»...

Тринадцатого мая 2001 года, в воскресенье, настоятель Свято-Георгиевского храма в кабардино-балкарском городе Тырныауз отец Игорь Розин отслужил литургию, причастился сам, произнёс проповедь и поехал на дом причащать прихожанку Марию, которая по болезни уже не могла прийти в храм. Около двух часов дня он вернулся, отпустил алтарника и переоделся. В это время в храм вошёл человек и попросил церковную работницу Варвару позвать священника. Варвара провела его в пономарку — маленькую комнатку у алтаря, где отец Игорь обычно принимал приходящих...

В июле сорок четвёртого Шуре Воронцовой было шестнадцать. Она шла пешком из Беломорска на разминирование Сегозерского района — с такими же подростками, со щупом и крюком. По дороге им встретились телеги с солдатами. «Сапер ошибается один раз», — сказали солдаты и откинули пологи. В телегах лежали тела саперов. Через несколько дней её отряд потерял семерых сразу. Колесо телеги, на которой везли снятые мины, наехало на одну из них. Чуть позже двое мальчишек, Юра пятнадцати лет и Саша шестнадцати, не дождавшись командира, вернулись к двум оставленным минам и стали тащить их руками...

В одной из передач "Дежурный по стране" Михаил Жванецкий вспоминает своё детство. Отец его в конце войны был главным врачом госпиталя, до этого — на фронте. И мальчик видел то, что видели тогда дети врачей и медсестёр: госпитальный двор, безногих мужиков на одеялах, расстеленных прямо на траве. Они упражнялись — кидали друг другу мяч, перекатывали тяжёлые шары, разрабатывали руки и плечи. Все без ног. Все в кальсонах — белых, казённых, подвёрнутых и завязанных узлом там, где у обычного человека должно быть колено или бедро...

В сентябре 1854 года под Альмой русская армия отступала. Раненых везли в Севастополь на чём придётся — на крестьянских телегах, на снятых дверях, на собственных шинелях. Им было нечем перевязать раны. Полотна не хватало уже к вечеру первого дня. Между телегами ходила девушка лет двадцати семи, в матросской куртке, с обрезанными волосами. У неё была своя телега, верх обтянут белой материей. На телеге стоял бочонок с водой, рядом — уксус, вино и белое полотно, разорванное на полосы. Она промывала раны водой с уксусом, перевязывала, давала раненому глоток вина, чтобы было не так больно...

Утром 5 мая 1918 года в городе Верном на одну улицу должны были выйти два шествия. Одно несло иконы и пело «Христос воскресе». Другое несло красные флаги и пело «Интернационал». Это была Пасха — первая Пасха при советской власти. Во главе крестного хода шёл тридцативосьмилетний священник в облачении. Через несколько минут он будет стоять на коленях между двумя толпами и просить их остановиться. Ещё через несколько минут он будет мёртв. Но до этой минуты — целая жизнь. И её стоит рассказать. Белая...

В одну из ночей 1919 года несколько человек вошли в Троицкий собор Троице-Сергиевой лавры. Они подошли к раке преподобного Сергия, прочитали молитву, открыли раку и отделили с помощью копия главу святого. Главу положили в ковчег. На её место поместили голову князя Трубецкого, взятую из лаврской усыпальницы. Так началась одна из самых рискованных историй спасения церковной святыни в советской России. Ночная операция, подмена, тайники, передачей святыни из рук в руки и годы молчания. За всем этим стояли...

Щедрость по привычке связывают с деньгами. Подарки, переводы, крупные жесты, пожертвования — обо всём этом думаешь в первую очередь, когда слышишь слово «дарить». Самые тёплые моменты в жизни связаны с тем, что нельзя положить в коробку и перевязать лентой. Кто-то выслушал, когда было плохо. Кто-то позвонил без повода. Кто-то помог донести сумку, придержал дверь, уступил место. Кто-то оказался рядом молча, без советов и оценок. Такие мелочи быстро забываются, но из них складывается ощущение, что мир к тебе расположен...

Когда мать переживает ребёнка, его возраст ничего не решает. Один день, сорок лет, семьдесят — это важно для документов и чужих разговоров. Для неё это сын или дочь. У младенца почти нет вещей. Бирка из роддома, имя, выбранное заранее, кроватка, молоко, пришедшее уже без ребёнка. После взрослого остаётся целая жизнь: ключи, документы, переписка, одежда, посуда, его привычка ставить чашку на левый край стола, люди, которые ещё не знают и звонят ему по делу. У старика — десятилетия, своя семья, отчество, седые виски, болезни, давние обиды...