Семейные истории

– Аккуратнее берите, там зеркало старое, – сказала Полина, когда грузчики подкатили тележку к шкафу. Никто даже головы не повернул. Один только сильнее дёрнул за боковину, и дубовая створка глухо стукнула о косяк склада. В пустом бетонном помещении звук вышел такой, будто что-то живое ударили ребром ладони. – Да что с ним церемониться, – бросил Игорь, не глядя на неё. – Это хлам. Ребята, сразу в тот ряд. На списание. Он стоял у стола кладовщика в распахнутой куртке, с ручкой в пальцах, и быстро подписывал ведомость...

Очередь на пристани тянулась вдоль ржавых перил, как промокшая верёвка. Люди переминались на досках, прижимали к себе сумки, детей, складные стульчики, кто-то сердито смотрел на реку, будто катер опаздывал именно ему назло. Над водой стоял тяжёлый речной запах — тины, солярки и мокрого дерева. Внизу у понтона плескалось серое течение. Нина держала в ладони билет так крепко, что край бумаги размяк от пальцев. За её спиной сопел сын, двенадцатилетний Мишка, уткнувшись в телефон. Рядом стояла тётя Зоя с пакетом пирожков, накрытых полотенцем...

– Ой, только не говори, что это сейчас модно, – усмехнулась Лариса, чуть откинувшись в соседнем кресле и разглядывая Веру в зеркале через отражение. – Такая честная седина. Прямо без прикрас. Или это уже из серии: «Мне всё равно»? Вера машинально подняла руку к виску, где из тёмной пряди выбивалась серебряная дорожка. Она пришла в парикмахерскую не за модой. Просто утром, когда застёгивала пальто в прихожей, увидела себя в зеркале и вдруг поняла: лицо у неё уже давно напряжённое, как будто она всё время ждёт упрёка...

В кабинете участкового пахло мокрыми куртками, дешёвым табаком и старой краской. На подоконнике стоял растрёпанный фикус, у батареи шипел электрический чайник, а напротив Нины, на стуле с облезлой спинкой, сидел её младший брат Олег и говорил так ровно, будто обсуждал чужую дачу, а не её жизнь. – Да что вы из этого делаете, товарищ лейтенант? Нина сама мне отдала ключи. Сказала: съезди, посмотри, что там в гараже, может, мыши завелись. Я и поехал. Он даже ладонями развёл спокойно, по-хозяйски. На нём была новая тёмная куртка, с которой ещё не успели срезать внутреннюю бумажную ленту с кармана...

– Павел, эту не трогай. Тамара Сергеевна сказала негромко, но именно так, как говорят о живом: не трогай. Не потому что сломается, а потому что обидится. Швейная машина стояла у сарая на старом половике, ещё накрытая выцветшей простынёй. Чёрная, с золотыми узорами, тяжёлая, ножная, на литой станине. Простыню с неё утром сдёрнули как с мебели, которую давно решили выбросить. И с того самого момента Тамаре Сергеевне казалось, будто её саму выставили во двор рядом с ржавым тазом, банками без крышек и коробкой с перекошенными ёлочными игрушками...

– Мам, ты посиди здесь. Только никуда не отходи, ладно? Присмотри за чемоданами, я быстро. Мне надо в каюту кое-что отнести. Олеся сказала это на ходу, уже отворачиваясь, уже выискивая глазами трап на верхнюю палубу. Сказала тем самым тоном, которым обычно просят подержать пакет в магазине или постоять у примерочной. Не как с матерью. Как с вещью, которая еще пригодна и потому должна послужить. Валентина Ивановна осталась сидеть на узкой лавке у металлической перегородки. Справа тянуло сырой водой и соляркой, слева хлопали двери, гремели колеса тележек, плакал ребенок...

– Мам, только, пожалуйста… не говори там ничего. Они стояли в тесном коридоре языкового центра, где пахло мокрыми куртками, маркерами и дешевым кофе из автомата. На стене висели цветные карточки с картинками: яблоко, поезд, дом, девочка с зонтом. Из соседнего кабинета доносилось дружное детское: раз-два-три, потом смех, потом голос преподавателя. Ирина уже сняла перчатки и держала их в одной ладони вместе с чеком об оплате. На пальцах остались белые следы от холода. Она хотела спросить у дочери,...

– Мам, ну не смотри так. Это же не навсегда. На первое время, – сказала Оля тем самым голосом, которым обычно уговаривают капризного ребёнка не плакать в очереди. Ирина Сергеевна стояла посреди мебельного салона, держала в руках перчатки и смотрела не на раскладушку, а на ценник, приклеенный к металлической ножке. Ценник был ярко-жёлтый, будто специально кричал на весь зал о дешевизне. Рядом тянулись ряды диванов, шкафов, кроватей с мягкими изголовьями, комодов, на которых стояли лампы и искусственные ветки эвкалипта...

– Только рот не открывай, поняла? Марина Сергеевна сунула ей платье так резко, что плечики стукнули Вере по ключице. Платье было тяжёлое, вечернее, цвета тёмного вина, с узкой талией и расшитым лифом. На подоле, почти у самого шва, расползалось бурое пятно, уже подсохшее по краям. Вера машинально провела пальцем по ткани. Пятно было старое, въевшееся, будто его уже однажды пытались вывести и только размазали глубже. – Это из люкса, – быстро сказала начальница, оглянувшись на дверь прачечной. – Скажешь, что приняли таким...

Лифт подошёл не сразу. Марина стояла у зеркальной стены холла, держала в руке тонкую картонную папку на резинке и почему-то всё время поправляла ремешок сумки, хотя тот не сползал. В стекле напротив она видела себя кусками: ворот серого пальто, прядь волос, выбившуюся из узла у шеи, тёмные сапоги с влажными носами. На фоне полированного камня и латунных светильников она и правда выглядела чужой — не гостьей дорогого дома, а человеком, который зашёл по делу и уйдёт, не задерживаясь. Когда-то она сама выбирала этот камень для пола...

В цветочном павильоне пахло не весной, а холодной водой из ведер, влажной бумагой и тем особым сладким запахом роз, который к вечеру становился почти тяжелым. Марина обычно любила этот запах. Он перебивал усталость, от него казалось, будто день можно собрать заново, как букет: выкинуть мятые листья, подрезать стебли, перевязать лентой — и будет красиво. В тот четверг запах стоял поперек горла. Олег вошел в павильон без своей обычной неторопливости. Быстро. Как входят туда, где не собираются задерживаться и где не хотят никого встретить...

– Подождите… Тут ошибка. Нина Аркадьевна сказала это негромко, но так, что у девочки у стойки дернулась кисточка для клея. В холле театральной студии пахло мокрыми пальто, пылью со старых кулис и свежей типографской краской. На стенде под стеклом уже висела новая афиша: «Дом без голоса. Пластический спектакль. Режиссёр Анна Лебедева». Ниже — список занятых. Нина Аркадьевна провела пальцем по фамилиям один раз, потом второй, будто могла не заметить себя по рассеянности. Но нет. Её там не было. Девочка у стойки подняла глаза...