Мой оркестр

Шум, свет и многоголосие Белого зала начали давить на Анну с новой силой, несмотря на защиту Дмитрия. Слишком много лиц, слишком много имён, слишком много улыбок, в которых она с трудом различала искренность и вежливый интерес. Её внутренний аккумулятор, и без того не рассчитанный на подобные мероприятия, был близок к нулю. Она ловила себя на том, что ищет глазами выход — не из зала, а из самого этого блестящего, душного кокона. Дмитрий, казалось, чувствовал её состояние. В паузе между разговорами он тихо сказал: — Здесь есть балкон...

Академия искусств имени Глинки славилась не только своими педагогами и выпускниками, но и тонкими связями с миром меценатов, критиков и культурной элиты. Раз в сезон устраивался так называемый «Академческий вечер» — нечто среднее между отчётным концертом, выставкой и светским раутом. В роскошных интерьерах Белого зала главного корпуса собирались профессура, важные гости, наиболее успешные студенты старших курсов и… горстка особо отличившихся первокурсников, на которых возлагали большие надежды. Анна оказалась в их числе...

Ночная импровизация в Малом зале стала точкой невозврата. Что-то невидимое, но прочное установилось между ними. На официальных репетициях дуэта они по-прежнему были сосредоточенными и деловыми, но теперь их взаимодействие лишилось прежней скрытой вражды. Дмитрий слушал её предложения, она старалась точно следовать его техническим замечаниям. Соната Шопена наконец-то задышала, обрела форму и собственный, уникальный голос, в котором сочетались его стальная виртуозность и её лирическая глубина. Но самое интересное началось после...

Концерт в Большом зале и тот немой диалог взглядов за кулисами оставили в душе Анны глубокий, неспокойный след. Она не могла уснуть. Картины вспыхивали перед закрытыми глазами: его игра, обрушивающаяся на зал лавиной эмоций; его опустошённое лицо в окружении праздной толпы; и этот взгляд — усталый, благодарный, человеческий. Ей казалось, что если она сейчас не сделает что-то физическое, не выплеснет эту клокочущую внутри смесь восхищения, жалости и какого-то нового, неясного чувства, то её просто разорвёт...

Овации в Большом зале долго не смолкали. Дмитрий выходил на поклоны несколько раз — сначала один, потом с огромным букетом белых роз, который ему поднесли из первого ряда. Он кланялся с той же отстранённой вежливостью, лицо его было маской профессионального артиста, принявшего дань. Анна с Катей стояли в проходе, аплодируя вместе со всеми, но Анна уже не видела гения. Она видела человека, который, кажется, с каждой минутой всё глубже уходит в себя, в ту пустоту, что наступает после выплеска невероятной энергии...

После того прорыва на репетиции что-то сдвинулось. Не то чтобы Дмитрий Волконский превратился в душку — нет, он по-прежнему был сдержан, немногословен и требователен до педантичности. Но в его требованиях пропал тот разъедающий душу снисходительный тон. Теперь он говорил с Аней как с коллегой, пусть и менее опытной. Они спорили о нюансах, искали общее звучание, и в этих спорах рождалось нечто большее, чем просто обязанность. Анна ловила себя на мысли, что начинает ждать этих репетиций. В них был...

Репетиции шли своим чередом, напоминая ритуал, лишённый всякой радости. Они встречались в классе №7 дважды в неделю, и каждый раз Анна приходила с твёрдым намерением не сломаться. Знание его истории действовало на неё как щит: когда он говорил что-то резкое, она мысленно представляла того маленького мальчика за роялем, и гнев сменялся странной, острой жалостью. Но щит этот был хрупким. Усталость от постоянного напряжения копилась, и в какой-то момент её стало больше, чем страха. Именно в таком состоянии — усталой, почти отчаявшейся, но внутренне собранной — она пришла на очередную репетицию...

Инсайт, полученный в темноте коридора, не сделал Анну и Дмитрия друзьями. Следующая их репетиция прошла в том же ледяном, деловом ключе. Он был чуть менее резок, она — чуть более собрана, но стена между ними по-прежнему стояла нерушимо. Музыка не лилась, она строилась по кирпичику, со скрипом и постоянными остановками. Анна, теперь понимая подоплёку его поведения, ловила себя на том, что смотрит на него уже не с чистой обидой, а с острым, почти болезненным любопытством. Каждый его холодный комментарий,...

После катастрофической первой репетиции Анна решила действовать. Слова Дмитрия о «нецелесообразности траты времени» висели над ней дамокловым мечом. Она знала, что он, со своими связями, вполне мог добиться замены партнёра. И это означало бы не просто поражение в их маленькой войне, а официальное признание её непрофпригодности на уровне ансамбля. Этого она допустить не могла. Поэтому она начала заниматься с удвоенной, нет, с удесятерённой силой. В её расписании появились «окна» — свободные часы между обязательными лекциями, которые все обычно тратили на отдых, кофе или прогулки...

Студенческая жизнь в Академии искусств текла по своим, особым законам. После первых недель эйфории и страха наступила пора рутины: расписание, педагоги, бесконечные занятия по специальности, сольфеджио и истории музыки. Анна потихоньку втягивалась, находила отдушину в дружбе с Катей и Сергеем, а главное — в ежедневных многочасовых занятиях в одной из звукоизолированных репетиционных комнат. Там, наедине со своей виолончелью, она чувствовала себя в безопасности. Там не было оценивающих взглядов, холодных усмешек и воспоминаний о той злосчастной вечеринке...

Вечеринка для новичков в Академии искусств имени Глинки проходила не в каком-нибудь шумном клубе, а в самой что ни на есть академической обстановке — в просторном, немного помпезном холле второго этажа, где обычно устраивали камерные концерты и лекции. Кто-то из старшекурсников догадался передвинуть в сторону несколько рядов стульев, приглушить хрустальные люстры, оставив гореть только бра на стенах, и поставить у рояля небольшой стол с лимонадом, печеньем и фруктами. Музыка лилась из колонок — что-то джазовое, ненавязчивое...

Москва встретила Аню неласково. Не дождём или ветром — день выдался на удивление ясным, сентябрьским, золотистым. Её встретила сама её необъятность. Из окна вагона «Ласточки» городские пейзажи сменялись, как кадры в немом, но оглушительно громком кино: то леса панельных многоэтажек, то островерхие сталинские высотки, разрезающие небо, то бесконечные потоки машин на эстакадах, сверкающие на солнце. Аня прижалась лбом к прохладному стеклу, и её охватило странное чувство — не восторг, а почти что благоговейный ужас...