Елизавета Павлова

Очередь в поликлинике начиналась с улицы. Люди стояли плотно, плечо к плечу, дышали в спины друг другу, злились, кашляли, ругались. Запах мокрых курток, лекарств и усталости висел густо, как туман. Я держала сына за руку. Он был вялый, горячий, глаза стеклянные. - Мам, можно сесть? - спросил он тихо. Сесть было некуда. Мы простояли час. Потом второй. Потом женщина впереди развернулась и сказала: - Вы бы дома сидели. Всё равно толку нет. Я промолчала. Когда мы наконец зашли, врач даже не поднял головы...

Я это поняла не сразу. Сначала подумала, что продавщица просто не в настроении. Я подошла к кассе, как всегда. Хлеб, пачка дешёвых макарон, маргарин. Ничего лишнего. Я даже заранее приготовила привычную фразу. - Запишите, пожалуйста. До зарплаты. Она посмотрела на меня не сразу. Сначала пробила товар. Потом отодвинула пакет обратно. - Не могу, - сказала она. - Почему? - спросила я. Она вздохнула. - Сверху сказали. Хватит. Сверху. Я стояла и не понимала, что делать дальше. Очереди за мной не было, но мне казалось, что на меня смотрит весь магазин...

Я вспомнила про его день рождения за неделю. Не потому что забыла. А потому что старалась не думать. Когда думаешь заранее, больнее. Когда оттягиваешь - кажется, что, может, как-нибудь само рассосётся. Не рассосалось. Сыну исполнялось десять. Круглая дата. В школе уже спрашивали, кто что будет приносить. Кто-то торт, кто-то сок, кто-то конфеты. Он молчал. Я знала почему. Я сидела вечером на кухне и считала. В который раз. Деньги - ноль. В долг больше не дают. В магазине смотрят как на хроническую болезнь...

Хлопок был глухой. Не громкий, но такой, от которого сразу просыпаешься. Дом будто вздохнул и замолчал. Я открыла глаза и сначала не поняла, что не так. Потом услышала капли. Частые. Злые. Они били по полу в кухне, как по барабану. Я встала, босиком, и пошла на звук. Вода текла из-под раковины. Не струёй - рекой. Трубу разорвало. Старую, ржавую, перемотанную изолентой. Я знала, что это случится. Просто надеялась, что не сегодня. Не ночью. Не зимой. - Мам? - сонно спросила младшая из комнаты. - Спи, - сказала я и побежала к вентилю...

Он сначала не плакал. Просто ворочался. Я проснулась от того, что он сидел на кровати и держался за щёку. В комнате было темно, только свет с улицы пробивался через грязное окно. Я сразу всё поняла. Такую боль не перепутаешь. - Мам, - сказал он тихо. - Мне больно. Я потрогала лоб. Горячий. Потрогала щёку - опухшая. Зуб. У нас зубы всегда были проблемой. Не потому что не чистим. А потому что лечить не на что. Пломбы выпадают, кариес жрёт, а в бесплатной стоматологии только дергают. Да и туда ещё попробуй попади...

Мать умерла тихо. Ночью. Просто не проснулась. Сердце, сказали потом. А я до сих пор думаю, что ее добила эта жизнь. Эти вечные долги, холод, пустой холодильник и зять, который пил у нее на глазах и даже не стеснялся. Она жила с нами последние три года. После того как продала свою развалившуюся хатку в соседнем селе. Деньги ушли быстро. На лекарства, на долги мужа, на еду. Осталось только она и ее старый сундук с тряпьем. Когда я поняла, что она не дышит, первое, о чем я подумала, было не горе. Я подумала: на что хоронить? Я сидела на краю кровати и смотрела на ее лицо...

Записку из школы я увидела вечером. Она лежала в тетрадке у дочери, аккуратно сложенная пополам. Я сначала даже не открыла. Уже по бумаге знала - опять деньги. Я всегда это чувствую. Как будто внутри щёлкает. Сердце сразу уходит куда-то вниз, в живот. Открыла. «Сдать 2 500 рублей на нужды класса. Срок - до пятницы». Я перечитала два раза. Потом ещё раз. Две с половиной тысячи. У меня в кошельке было сто восемьдесят рублей. До зарплаты - девять дней. Зарплата - двадцать три тысячи. Из них половина уже расписана...

У нас автобус ходит два раза в день. Утром и вечером. Если не сломается. Если водитель не запьёт. Если «по техническим причинам» снова не отменят рейс. Без автобуса мы как в клетке. До райцентра тридцать километров. Пешком не дойдёшь. Машины у нас нет. Да и у кого она тут есть - у тех либо мужик работает вахтой, либо ворует. В тот день мне нужно было ехать обязательно. У младшего поднялась температура. Третий день не сбивалась. Я всю ночь сидела рядом, прикладывала мокрую тряпку, считала минуты. Таблетки закончились ещё вчера...

Сначала просто щёлкнуло. Я даже не сразу поняла, что произошло. Телевизор погас. Лампочка над столом мигнула и умерла. В доме стало тихо и темно, как в погребе. За окном уже смеркалось, сырой декабрьский вечер давил серым небом и грязным снегом. - Мам, что это? - спросила младшая. Я подошла к щитку. Как будто не знала заранее. Автомат был опущен. Я подняла. Его сразу выбило обратно. Вот и всё. Свет отключили. Я села на табурет. В пальто. Не раздеваясь. Потому что холодно. Потому что батареи еле тёплые...

Я заметила это утром, когда собирала сына в школу. Он стоял у двери, пританцовывал от холода, а я пыталась застегнуть ему куртку. Молния дернулась, хрустнула и разошлась до самого низа. Подкладка вылезла наружу, как кишки. Сначала просто смотрела. Потом взяла иголку. Потом нитки. Потом поняла, что бесполезно. Куртке конец. Она и так была на вырост, купленная четыре года назад на рынке, когда еще верилось, что дальше будет легче. - Мам, я так пойду? - спросил он тихо. На улице минус десять. Ветер...

Чайник у нас был старый. Ему лет пятнадцать, не меньше. Пластик пожелтел, крышка держалась на честном слове, провод был перемотан изолентой. Но он работал. Пока вчера вечером не щелкнул, не дернулся и не умер окончательно. Я сначала даже не поверила. Налила воду, включила в розетку, жду. Тишина. Ни шума, ни пара. Только запах палёного пластика. Я стояла на кухне и смотрела на него, как на покойника. Глупо, конечно. Чайник. Не человек. Но в нашей жизни чайник - это не просто чайник. Это горячая вода...