Чужие мысли вслух

В сущности, что есть рожденье? Первый вздох, которым мы начинаем этот долгий разговор. И стрелки, совершая свой обход, позволят вспомнить то, что вне времен: вот этот свет, что льется в окна, не считая лет, и тишину, и то, как за стеклом пространство обживается числом. Я пожелать хочу тебе не счастья в том смысле, в коем его ждет толпа — с рублями, званиями, праздностью и сластью, которые даются без труда. А чтоб само Время, чья рука сдвигает страны, стены и эпохи, сдирает штукатурку с потолка и превращает волосы в пустыню, сбивая в войлок мягкие куски, — чтоб это Время, взяв тебя за плечи, вдруг...

И вот вопрос, который мучает меня все эти полчаса: жизнь, которую я увидел, поднимающуюся по стеблю, защищающуюся шипами, вынашивающую бутоны и расточающую себя в цветении, — она закончилась в тот миг, когда нож отделил цветок от корня? Или она продолжается сейчас, здесь, в этом медленном, почти незаметном движении лепестков к краю стола, в этом тихом запахе, который становится все острее по мере того, как уходит влага? Кажется, я знаю ответ. Жизнь кончается не тогда, когда тебя срезают. Жизнь кончается тогда, когда перестаешь видеть в срезанной розе начало. Когда вместо того, чтобы проследить путь от корня до бутона, ты видишь просто предмет, стоящий в стакане, который пора выбросить...

Когда живешь достаточно долго, чтобы перестать ждать писем, начинаешь присматриваться к вещам, которые принято называть неодушевленными. В этом есть своя логика: одушевленные либо ушли, либо научились так хорошо притворяться, что их присутствие хуже отсутствия. И вот перед тобой на столе — в высоком стакане из-под кофе, который давно пора было выбросить, но рука не поднимается, потому что форма его напоминает донышко морской трубы, — стоит роза. Срезанная. Купленная по случаю вчера вечером у женщины...

Давайте разбираться. Вроде бы праздник. Даже если ты один. Даже если телефон молчит. Вроде бы — дата, повод, точка на линии. А тоска приходит с самого утра. Она не входит — она уже здесь, она ждала, просто ты спал. И вот открываешь глаза, а мир не изменился, но ты в нем — почему-то лишний. Не настолько, чтобы исчезнуть, но настолько, чтобы чувствовать зазор между собой и всем остальным. Отчего же я тоскую в такой день? Неужели от того, что родился? Нет. Жизнь я все же кажется люблю. Люблю даже эту тоску — за то, что она моя, за то, что она не врет...

не отвечаю ни жестом, ни словом. Значит, я занят. Значит, я в вечности числюсь на правах свидетеля. Значит, мой рот- это просто лезвие, стык между прошедшим и тем, что грянет. Грянет же- пустота. Не пуля, не кулаком по столешнице- хуже. Я вас умножу на расстояние, на поздний час, на глухую озимь, на то, что вы не слышите шаг за шагом, как я слагаю вас в ноль. Грубость- всего лишь критерий правды для тех, кто путает шум с присутствием. Я же присутствую, как пустота между строк, что вы так и не поняли...