Чужие мысли вслух

Весна. Вот и рассвет. Туман ползет с низины, как нищий, что заглядывает в окна, не смея попросить. Мои равнины все так же спят, накрывшись тьмой промоклой. Проснешься — слышен дальний гул трамвая, везет людей на смену, как на плаху. Моя страна — она всегда такая: то полная неясного размаха, то сжатая до точки, до ларька, где очередь ворчит, куря у входа. Здесь вечность, как пустая борозда, ждет не зерна, а нового развода холмов с рекой. И это — навсегда. Мои леса чернеют по буграм, как частокол, оставленный дружиной...

S. Помни, друг. Если время позволило тебе стоять у этого окна, если оно дало тебе этот рассвет, эту зеленую кровь под корой, этот птичий грай — значит, оно взяло плату. С кого-то другого. С тех, кто не дошел. С тех, чьи окна выходят теперь только в землю. Ты смотришь на зелень — а кто-то смотрит сквозь дерн. Ты слушаешь птиц — а кто-то слушает тишину, из которой нет возврата. И ты здесь не потому, что лучше, не потому, что достойнее. Ты здесь потому, что очередь еще не подошла. Потому что твое имя пока читают медленно...

Просыпаешься — и первое, что отмечает сознание: ты еще здесь. Это не мысль даже, а физиологический факт, констатация, которую тело посылает мозгу с некоторым удивлением. Лежишь, смотришь в потолок, и он кажется выше, чем вчера. Или это ты ниже? На прошлой неделе было такое чувство, будто идешь по коридору, и коридор сужается. Не метафорически — физически. Воздух кончался, пространство схлопывалось, и каждый вдох был последним. Не хотелось жить — не то слово. Жизнь сама не хотела тебя. Ты был лишним в этом уравнении, переменной, которую пора вычеркнуть...

, Бьющий в стекло, как в бубен, слепой и косой. Я просыпаюсь и думаю: «Человек Кончился. Дальше править придется босой По осколкам посуды, по хлебным крошкам, Где его локоть лежал на столе». Время течет по рукам и ладошкам, Словно песок в прохудившейся мгле. Мысль, что тебя больше нет, — как гвоздь в башмаке: То забудешь, то снова наступишь больней. В алфавите, где «ты» стояло в строке, Нынче зияет прореха, и в ней Завывает сквозняк, застревает луна, Копошится рассвет, ворочаясь с боку на бок. И отчаянье наше — всего лишь вина Перед теми, кто чай себе налил, да не допил...

S. И ещё я думал. Мы это тогда не обсуждали. Мы болтали о тряпках, в которые завернут мой ужас, о цветочках, которыми его прикроют, — мы говорили о декорациях. Мы не сказали о главном. О том, что будет потом, когда оркестр уйдет, а декорации снимут и останется только одно тело в пустой комнате. Когда не страшно умирать? Я думал, ты мне ответишь. Но ты молчишь уже сорок дней, и это молчание громче любого крика. Теперь я знаю. Я знаю это так же отчетливо, как знаю, что завтра взойдет солнце. Мне...