Пыль и зной утихли, Море дышит тяжко и темно. Под скамьей, печальный и поникший, Пес глядит на зарево одно. В этом взгляде вечная тоска, По ушедшим дням, по сгинувшей красе. Крымский берег призрачная сказка, Где век и миг танцуют на песке. Небо полыхает алым и багровым, Догорает день в молчании суровом. Но в душе лишь сумрак величавый, И бездонная, немая пустота. Пёс не лает, молча застывает, Отраженье вечности в волнах...
Сентябрьский разговор с собой Это был тот самый сентябрь, когда воздух еще хранил тепло, но тени становились длиннее, чем утренние обещания. Я стоял у окна, глядя, как лист отрывается от ветки не по необходимости, а по капризу гравитации. И думал: вот так же отрывается человек от самого себя. Если бы я из того сентября, с хрустом гравия под подошвой, с запахом яблок, которые еще не знали, что им предстоит упасть, с этой дурацкой верой в то, что расстояние измеряется в километрах, а не в количестве ночей без сна, если бы я тогда встретил себя нынешнего, мы бы просто не поверили друг другу...
Друзья, я хочу напомнить вам об одной детали. О составляющей из детства многих из нас. Я знаю, есть те, кто от неё открещиваются, говорят, у них всё было иначе. Есть те, кто вспоминает с ностальгией, и я скорее из числа вторых. Я не намерен забывать ничего доброго из того времени. Дорога к рынку была на электричке. Меня сажали к окну, а я разглядывал узоры на стекле, которые любезно оставлял мороз. Пальцем проводил по ним, стирал и смотрел, как проплывают голые берёзы, серые столбы, редкие домики с дымом из труб...
Любовь не свет, не обещанье, не вертикаль и не черта. Она продлённое дыханье меж «никогда» и «навсегда». Она не радость, не услада, не тайный вход в чужую плоть. Она распахнутая слабость, которой нечем приколоть. Ты впустишь, станешь мишенью. Узнают, где удар берёт. И бьют. И ты ещё нужнее, чем тот, кто целится и ждёт. Но если бьют и не боятся, не прячут нож в чужой спине, то это вовсе не про страсть, а просто пустота вдвойне. Любовь не счастье, не беда, не поцелуй в ночи бездонной. Любовь когда уже не жаль себя, сожжённого, влюблённого. Когда ты ранен и идёшь, когда ты дышишь и не дышишь, когда в груди одна лишь дрожь, а ты молчишь, но слышишь, слышишь… Тот шаг...
В сумерках, когда Питер выкрашивается в свинец, а за окном не то Нева, не то Финский залив, я думаю об этом. О слове, которое вымолвишь, и остаёшься ни с чем. С пустым ртом. Словно съел ложку снега. Ты спрашиваешь, что это такое? Высокое слово. Там, где страх быть раненым перестаёт иметь значение, потому что рана уже есть, и она болит, но становится частью пейзажа, как мокрый асфальт или как этот серый дождь. Идите за мной. Только за мной. Я покажу вам эту любовь. Она не в объятиях, нет. Она в том, как человек смотрит на дверь, в которую уже не постучат. И ждёт. И в этом ожидании больше жизни, чем в любом «люблю»...
