Чужие мысли вслух

Весна. Вот и рассвет. Туман ползет с низины, как нищий, что заглядывает в окна, не смея попросить. Мои равнины все так же спят, накрывшись тьмой промоклой. Проснешься — слышен дальний гул трамвая, везет людей на смену, как на плаху. Моя страна — она всегда такая: то полная неясного размаха, то сжатая до точки, до ларька, где очередь ворчит, куря у входа. Здесь вечность, как пустая борозда, ждет не зерна, а нового развода холмов с рекой. И это — навсегда. Мои леса чернеют по буграм, как частокол, оставленный дружиной...

S. Помни, друг. Если время позволило тебе стоять у этого окна, если оно дало тебе этот рассвет, эту зеленую кровь под корой, этот птичий грай — значит, оно взяло плату. С кого-то другого. С тех, кто не дошел. С тех, чьи окна выходят теперь только в землю. Ты смотришь на зелень — а кто-то смотрит сквозь дерн. Ты слушаешь птиц — а кто-то слушает тишину, из которой нет возврата. И ты здесь не потому, что лучше, не потому, что достойнее. Ты здесь потому, что очередь еще не подошла. Потому что твое имя пока читают медленно...

Просыпаешься — и первое, что отмечает сознание: ты еще здесь. Это не мысль даже, а физиологический факт, констатация, которую тело посылает мозгу с некоторым удивлением. Лежишь, смотришь в потолок, и он кажется выше, чем вчера. Или это ты ниже? На прошлой неделе было такое чувство, будто идешь по коридору, и коридор сужается. Не метафорически — физически. Воздух кончался, пространство схлопывалось, и каждый вдох был последним. Не хотелось жить — не то слово. Жизнь сама не хотела тебя. Ты был лишним в этом уравнении, переменной, которую пора вычеркнуть...

, Бьющий в стекло, как в бубен, слепой и косой. Я просыпаюсь и думаю: «Человек Кончился. Дальше править придется босой По осколкам посуды, по хлебным крошкам, Где его локоть лежал на столе». Время течет по рукам и ладошкам, Словно песок в прохудившейся мгле. Мысль, что тебя больше нет, — как гвоздь в башмаке: То забудешь, то снова наступишь больней. В алфавите, где «ты» стояло в строке, Нынче зияет прореха, и в ней Завывает сквозняк, застревает луна, Копошится рассвет, ворочаясь с боку на бок. И отчаянье наше — всего лишь вина Перед теми, кто чай себе налил, да не допил...

S. И ещё я думал. Мы это тогда не обсуждали. Мы болтали о тряпках, в которые завернут мой ужас, о цветочках, которыми его прикроют, — мы говорили о декорациях. Мы не сказали о главном. О том, что будет потом, когда оркестр уйдет, а декорации снимут и останется только одно тело в пустой комнате. Когда не страшно умирать? Я думал, ты мне ответишь. Но ты молчишь уже сорок дней, и это молчание громче любого крика. Теперь я знаю. Я знаю это так же отчетливо, как знаю, что завтра взойдет солнце. Мне...

Сорок дней. Цифра, которая ничего не значит для геометрии, но для гортани — как глоток наждачной бумаги. Странно говорить об этом, потому что языка, приспособленного для такого разговора, не существует. Есть только мы — вернее, был ты, и есть я, и теперь этот монолог, который я называю диалогом, потому что иначе стены сложатся внутрь. Ты бы, конечно, нашел, что ответить. Я слышу это сейчас, в паузах между ударами сердца. Сказал бы что-то про сорок дней — этакую острую штуку, от которой хочется смеяться...

, и стрелки, как всегда, спешат куда-то. Тот час, когда зима берет отсчет от сумерек, разбавленных закатом, стоит в окне. И мне не нужен звук, чтобы понять: сегодня дата эта вращает время вспять. Не стук, не стук в дверь, а черта, у которой нет приметы. Ни имени, ни отчества. Простор бесцветного, замерзшего стекла вмещает тень, чей непреложный взор я узнаю из всякого угла. И чем живу? Да все тем же глотком воды из-под притихшего ковша...

" За окном — окраина империи, та её часть, где Нева выгибает спину под мостами, точно полосатая спина моей кошки, когда та смотрит на снег. Снег, к слову, идёт третий день. Он ложится на карнизы, на парапеты, на жестяные козырьки балконов, превращая город в слепок с чьей-то затянутой плёнкой фотографии. Время, видимо, решило немного замедлиться, чтобы дать мне возможность всё это записать. В комнате моей — минимум вещей, но каждая с умыслом. Стол. Стул. Перо, которое скребёт бумагу, будто кошка когтями половик, выцарапывая из тишины звук...

Вот, кажется, главная уловка бытия. Не та, что ты впускаешь в квартиру сквозняк чужой души – двери скрипят на петлях изношенных привычек. И даже не та, что ты, как пустой сосуд, начинаешь позванивать той же медной монетой, что и тот, кто в тебя глядит. В этом нет загадки. Загадка в том, что через какое-то время – год, два, декаду – ты замечаешь, как сгущается в воздухе знакомая назойливость. Как в углах комнаты, где ты всегда любил одиночество, теперь прижилась чужая упрямая тишина. Как в собственных...

И вот оглядываешься назад и понимаешь: жизнь — это даже не странная штука, это насмешка. Потому что то, что тогда казалось просто фоном, обеденностью, серой повседневностью, за что цепляться не хотелось, — сегодня за это готов отдать всё, что имеешь, всё состояние, до копейки, до последнего удара сердца , лишь бы вернуть. Всего лишь за несколько минут. За те несколько минут того самого утра, той прогулки, когда воздух был ещё прохладен, а солнце только начинало золотить пыльные листья. За мороженое из ларька возле универмага...

Я вынужден говорить в пустоту, что люблю. Пустота эта имеет форму комнаты, форму кресла, форму твоей чашки на столе. Говорить в пустоту — занятие неблагодарное, но другого собеседника больше нет. Воздух колеблется, произносит звуки, а ответа не следует. И никогда уже не последует. Вернуться бы на один день назад. Всего на один. Я бы говорил тебе это не останавливаясь. С утра, пока мы идём в кино. За обедом, перебивая новости по радио. Днем, когда ты читаешь книгу и делаешь вид, что не слышишь. Вечером, перед тем, как ты пойдёшь провожать меня домой...

Пространство комнаты делится надвое: там, где падал свет, и там, где лежала тень от шкафа. В той половине, что светлее, — время еще текло, позванивая ложечкой о стакан, шаркая подошвами по половицам в направлении прихожей. Теперь тишина стоит такая, что слышно, как оседает пыль на стеклах книжных полок. Вспоминаются не столько лица, сколько угол наклона головы при ходьбе, манера поправлять воротник перед зеркалом, интонация, с которой произносились давно забытые шутки. Шутки эти, впрочем, были ничем иным, как способом удержать равновесие в мире, который постоянно норовил уйти из-под ног...