Чужие мысли вслух

В сущности, что есть рожденье? Первый вздох, которым мы начинаем этот долгий разговор. И стрелки, совершая свой обход, позволят вспомнить то, что вне времен: вот этот свет, что льется в окна, не считая лет, и тишину, и то, как за стеклом пространство обживается числом. Я пожелать хочу тебе не счастья в том смысле, в коем его ждет толпа — с рублями, званиями, праздностью и сластью, которые даются без труда. А чтоб само Время, чья рука сдвигает страны, стены и эпохи, сдирает штукатурку с потолка и превращает волосы в пустыню, сбивая в войлок мягкие куски, — чтоб это Время, взяв тебя за плечи, вдруг...

И вот вопрос, который мучает меня все эти полчаса: жизнь, которую я увидел, поднимающуюся по стеблю, защищающуюся шипами, вынашивающую бутоны и расточающую себя в цветении, — она закончилась в тот миг, когда нож отделил цветок от корня? Или она продолжается сейчас, здесь, в этом медленном, почти незаметном движении лепестков к краю стола, в этом тихом запахе, который становится все острее по мере того, как уходит влага? Кажется, я знаю ответ. Жизнь кончается не тогда, когда тебя срезают. Жизнь кончается тогда, когда перестаешь видеть в срезанной розе начало. Когда вместо того, чтобы проследить путь от корня до бутона, ты видишь просто предмет, стоящий в стакане, который пора выбросить...

Когда живешь достаточно долго, чтобы перестать ждать писем, начинаешь присматриваться к вещам, которые принято называть неодушевленными. В этом есть своя логика: одушевленные либо ушли, либо научились так хорошо притворяться, что их присутствие хуже отсутствия. И вот перед тобой на столе — в высоком стакане из-под кофе, который давно пора было выбросить, но рука не поднимается, потому что форма его напоминает донышко морской трубы, — стоит роза. Срезанная. Купленная по случаю вчера вечером у женщины...

Давайте разбираться. Вроде бы праздник. Даже если ты один. Даже если телефон молчит. Вроде бы — дата, повод, точка на линии. А тоска приходит с самого утра. Она не входит — она уже здесь, она ждала, просто ты спал. И вот открываешь глаза, а мир не изменился, но ты в нем — почему-то лишний. Не настолько, чтобы исчезнуть, но настолько, чтобы чувствовать зазор между собой и всем остальным. Отчего же я тоскую в такой день? Неужели от того, что родился? Нет. Жизнь я все же кажется люблю. Люблю даже эту тоску — за то, что она моя, за то, что она не врет...

не отвечаю ни жестом, ни словом. Значит, я занят. Значит, я в вечности числюсь на правах свидетеля. Значит, мой рот- это просто лезвие, стык между прошедшим и тем, что грянет. Грянет же- пустота. Не пуля, не кулаком по столешнице- хуже. Я вас умножу на расстояние, на поздний час, на глухую озимь, на то, что вы не слышите шаг за шагом, как я слагаю вас в ноль. Грубость- всего лишь критерий правды для тех, кто путает шум с присутствием. Я же присутствую, как пустота между строк, что вы так и не поняли...

Весна. Вот и рассвет. Туман ползет с низины, как нищий, что заглядывает в окна, не смея попросить. Мои равнины все так же спят, накрывшись тьмой промоклой. Проснешься — слышен дальний гул трамвая, везет людей на смену, как на плаху. Моя страна — она всегда такая: то полная неясного размаха, то сжатая до точки, до ларька, где очередь ворчит, куря у входа. Здесь вечность, как пустая борозда, ждет не зерна, а нового развода холмов с рекой. И это — навсегда. Мои леса чернеют по буграм, как частокол, оставленный дружиной...

S. Помни, друг. Если время позволило тебе стоять у этого окна, если оно дало тебе этот рассвет, эту зеленую кровь под корой, этот птичий грай — значит, оно взяло плату. С кого-то другого. С тех, кто не дошел. С тех, чьи окна выходят теперь только в землю. Ты смотришь на зелень — а кто-то смотрит сквозь дерн. Ты слушаешь птиц — а кто-то слушает тишину, из которой нет возврата. И ты здесь не потому, что лучше, не потому, что достойнее. Ты здесь потому, что очередь еще не подошла. Потому что твое имя пока читают медленно...

Просыпаешься — и первое, что отмечает сознание: ты еще здесь. Это не мысль даже, а физиологический факт, констатация, которую тело посылает мозгу с некоторым удивлением. Лежишь, смотришь в потолок, и он кажется выше, чем вчера. Или это ты ниже? На прошлой неделе было такое чувство, будто идешь по коридору, и коридор сужается. Не метафорически — физически. Воздух кончался, пространство схлопывалось, и каждый вдох был последним. Не хотелось жить — не то слово. Жизнь сама не хотела тебя. Ты был лишним в этом уравнении, переменной, которую пора вычеркнуть...

, Бьющий в стекло, как в бубен, слепой и косой. Я просыпаюсь и думаю: «Человек Кончился. Дальше править придется босой По осколкам посуды, по хлебным крошкам, Где его локоть лежал на столе». Время течет по рукам и ладошкам, Словно песок в прохудившейся мгле. Мысль, что тебя больше нет, — как гвоздь в башмаке: То забудешь, то снова наступишь больней. В алфавите, где «ты» стояло в строке, Нынче зияет прореха, и в ней Завывает сквозняк, застревает луна, Копошится рассвет, ворочаясь с боку на бок. И отчаянье наше — всего лишь вина Перед теми, кто чай себе налил, да не допил...

S. И ещё я думал. Мы это тогда не обсуждали. Мы болтали о тряпках, в которые завернут мой ужас, о цветочках, которыми его прикроют, — мы говорили о декорациях. Мы не сказали о главном. О том, что будет потом, когда оркестр уйдет, а декорации снимут и останется только одно тело в пустой комнате. Когда не страшно умирать? Я думал, ты мне ответишь. Но ты молчишь уже сорок дней, и это молчание громче любого крика. Теперь я знаю. Я знаю это так же отчетливо, как знаю, что завтра взойдет солнце. Мне...

Сорок дней. Цифра, которая ничего не значит для геометрии, но для гортани — как глоток наждачной бумаги. Странно говорить об этом, потому что языка, приспособленного для такого разговора, не существует. Есть только мы — вернее, был ты, и есть я, и теперь этот монолог, который я называю диалогом, потому что иначе стены сложатся внутрь. Ты бы, конечно, нашел, что ответить. Я слышу это сейчас, в паузах между ударами сердца. Сказал бы что-то про сорок дней — этакую острую штуку, от которой хочется смеяться...

, и стрелки, как всегда, спешат куда-то. Тот час, когда зима берет отсчет от сумерек, разбавленных закатом, стоит в окне. И мне не нужен звук, чтобы понять: сегодня дата эта вращает время вспять. Не стук, не стук в дверь, а черта, у которой нет приметы. Ни имени, ни отчества. Простор бесцветного, замерзшего стекла вмещает тень, чей непреложный взор я узнаю из всякого угла. И чем живу? Да все тем же глотком воды из-под притихшего ковша...