Руслан Фатахов

Воплощение сексуальных фантазий — вот ещё одна причина, по которой большинство молодых писателей взялось за перо. Не любовь к слову, не желание сказать что-то миру, а неспособность реализовать в жизни то, что так легко разворачивается на бумаге. Автор искренне верит, что создаёт «смелую», «откровенную», «взрослую» литературу. На деле он просто компенсирует в тексте то, чего боится или не умеет в жизни. Герои становятся проекциями желаний, сюжеты — сценариями непрожитых сцен, а диалоги — попытками сказать то, на что в реальности не хватило бы смелости. Литература как сублимация — старая история. И в этом смысле такая «литература» — не обман читателя, а исповедь, выдающая автора с головой. Он думал, что пишет роман, а написал автобиографию собственной нереализованности.

Отчасти инфантильность молодых сегодня коренится в интернет-сообществах, где собираются люди, не получившие в детстве здоровых ориентиров. А таких в наши дни как никогда много. Что же до учителей «мужественности», то они исповедуют простую и лицемерную этику: чужих женщин можно, своих — нельзя. Все обязаны уважать их матерей, сестёр и дочерей, но сами они не считают нужным относиться так же к чужим. У женских «наставниц» та же песня, только в миноре. Они требуют уважения к своим границам, но не видят чужих. Учат ценить себя, но обесценивать других. И точно так же собирают аудиторию из тех, кому в детстве не дали здоровых ориентиров, — просто теперь это упаковано не в «мужественность», а в «женственность», «осознанность» и «самоценность».

Современная «духовность» породила особый язык — сладкие речи, которые, не неся никакой конкретной мысли, имитируют глубину через набор клише: «всё внутри», «уникальный путь», «счастье здесь и сейчас», «Вселенная», «вибрации» и т.п. Это не поиск истины, а продукт для потребителя, который хочет чувствовать себя просветлённым, не совершая никакой реальной внутренней работы. Такой язык не просвещает — он усыпляет, заменяя труд познания — приятным чувством принадлежности к клубу «осознанных», где главное правило — не будить друг друга грубой конкретикой. Его единственная функция — создавать у читателя ощущение глубины, пока он тонет в мелководье собственных невнятных чувств.

Сознательный отказ проводить границы между добром и злом под предлогом их «условности» — это не признак ума, а страх ответственности. Разумеется, в реальности нет абстрактного Абсолюта, а есть сложный клубок причин и следствий. Но именно для его распутывания и нужны моральные принципы — как нужен компас в открытом море, где нет нарисованных дорог. Такой агностицизм всегда на руку сильнейшему и беспринципнейшему, ибо размывает саму почву для сопротивления.

Психология придумала столько сложных терминов вроде «самоактуализации», «фемининности» или «сочетания тела и духа», словно изучает живого бога, а не смертное существо, все жизненные устремления которого обычно ограничиваются бытовыми интригами, развлечениями и размером кредита. Именно эта пропасть между претензией на возвышенное и реальностью низменного заставляет психологию создавать целые мифологии. Человек не привносит в мироздание ничего, кроме дисгармонии, а психология, пытаясь его «исцелить» или «понять», лишь полирует эту дисгармонию, имитируя глубину и смысл. В подобном взгляде нет слепого нигилизма — это противоядие от излишней сакрализации психологии и мифологизации житейских неурядиц. В конечном счёте, человек — животное, рассказывающее себе истории. А психология — одна из самых изощрённых мастерских по написанию таких историй. Поэтому не следует путать карту с территорией. Территория же — это тело. Нейрохимия. Социальные инстинкты. Осознание смертности. Всё остальное — полировка. Но иногда отполированная поверхность меньше режет глаз и легче цепляется за окружающий мир. В этом её прагматическая ценность, лишённая метафизического пафоса.

Абстрактная любовь к человечеству — это любование образом себя как любящего человечество.

Любят говорить, что любовь — самое сильное чувство. Гитлер любил собак и собственную нацию. Однако это не помешало ему построить конвейер смерти. [ Под «любовью» здесь и далее я, разумеется, понимаю не естественную заботу о ближнем, а принцип приоритета «своих» (будь то семья или страна) над истиной и справедливостью. ] И в мире всегда жили и живут сейчас миллионы мелких, менее могущественных Гитлеров, чья любовь к своим была столь же искренней и столь же бессильной перед их желанием уничтожить и поработить чужих. Как верно заметил Франсуа Ларошфуко в своих «Максимах»: «Некоторые дурные люди были бы не столь опасны, когда бы не имели в себе ничего хорошего». Именно эта «хорошая» часть — любовь к нации, к семье, к искусству — и становится священным ядром их зла, источником фанатичной энергии и главным самооправданием. Она показывает, что доброе в дурном человеке — не остаток человечности, а самое опасное его оружие. Поэтому так называемые «возвышенные» чувства (эти биологические импульсы психики) не имеют никакой самостоятельной ценности, ведь их можно направить куда угодно. Та же самая любовь, что заставляет мать защищать ребёнка, в другом контексте заставляет солдата сжигать деревни, веря, что он «очищает мир ради будущего своих детей». Само по себе биологическое чувство ничего не значит. Значение имеет лишь то, во что этот импульс воплощается. Любовь, замыкающаяся в круге «своих», — отнюдь не добродетель. Это — инстинкт собственности, который легко становится топливом для ненависти. Истинная мера человека — не в силе его любви, а в радиусе его милосердия. А у большинства этот радиус равен нулю. Потому их «любовь» не только не сильнее ненависти, но чаще всего служит ей, оправдывает её и даёт ей энергию. Она — не противник зла, а его самый верный и неприметный союзник.

Любое совместное добро разбавлено ядом коллективного самолюбования. Люди обычно помогают не для того, чтобы спасти другого, а чтобы спасти образ себя в глазах стаи. И стоит стае повернуться в другую сторону — это самое «добро» без малейшей дрожи в голосе и тени сомнения в душе превратится в точно такое же, слаженное и одобряемое всеми, зло.

Мировые финансы — это не «экономика», это лицензированная, высокотехнологичная война всех против всех. Инвестиционные рынки с нулевой суммой — её чистейшее выражение: игра, где выигрыш одного математически равен потере другого. Это не джунгли, где есть хоть какая-то экосистема. Это крысиное логово. Бесконечный лабиринт нор, где все участники — одновременно хищники и потенциальная добыча, и единственная цель — урвать кусок пожирнее и утащить его к себе, пока тебя самого не обглодали. Потому все эти разговоры о «создании капитала», «росте экономики» и «внутреннем счастье» — просто шум, чтобы заглушить скрежет зубов и шелест перетекающих денег из одного кармана в другой. Каждый участник этой игры — крыса, мечтающая стать королём крыс, но остающаяся, в лучшем случае, просто более упитанной и хитрой крысой в том же самом, вечно тёмном и зловонном лабиринте.

В основе мироздания лежит не тишина, а первозданный шум. Столкновение элементарных частиц, беспорядочное движение газов, какофония социальных страстей — всё это первородный хаос, сырая материя смысла. Учёный, всматривающийся в бесконечные потоки данных, ищет в них скрытую гармонию законов. Художник, вглядывающийся в переплетение красок и линий, — сокрытый в них образ. Философ, погружённый в беспорядок человеческих суждений, — ускользающую истину. Потому хаос — это порядок, ожидающий расшифровки. То, что мы воспринимаем как социальную панику или бытовой бардак, на деле является сложной системой, чьи законы мы либо не понимаем, либо отказываемся принять. Паника — это не сбой в программе социума, а его аварийный протокол, точный алгоритм коллективного бегства от угрозы, которую мы ещё не идентифицировали. Бардак на столе — это не отсутствие организации, а её скрытая, интуитивная форма, где каждая вещь лежит в поле её актуальности для хозяина. Настоящий хаос порождает не беспорядок, а иной порядок. Рождение сверхновой, гибель империи, крушение планов — всё это этапы грандиозной пересборки, подчиняющейся железной логике причин и следствий; просто масштаб этой логики не вмещается в наш ум. Мы видим лишь щепки в цунами, отрицая существование океана и тектонического разлома, его породившего. Таким образом, наше отторжение хаоса — это не инстинкт самосохранения, а интеллектуальная трусость. Это страх перед сложностью, которая требует от нас стать умнее, увидеть закономерности там, где царят, казалось бы, случайности. Принять, что хаос — это язык, на котором Вселенная говорит о процессах, слишком масштабных для нашего текущего восприятия.