Между нами

— Где он? — я не разулась, так и стола в плаще, вцепившись в ремешок сумки. В прихожей было темно, только из кухни тянулась тонкая полоска желтого света. Капал кран. Этот звук — кап, пауза, кап — впивался в виски. Роман вышел в коридор, щурясь, будто я была ярким фонарем, а не его женой. Он вытирал руки кухонным полотенцем. — Ты чего с порога кричишь, Ксюш? Устал человек, только пришел. Я прошла мимо него в комнату, даже не скинув мокрые ботинки. На моем рабочем столе было пусто. Только лампа, стакан с карандашами и пыльный след прямоугольной формы...

— Кристина, ты сейчас стоишь в пятидесяти двух тысячах рублей, не считая налога на добавленную глупость, — я сказала это медленно, почти шепотом, чувствуя, как кончики пальцев теплеют. Это мой первый признак того, что я перехожу в рабочий режим. Когда я оцениваю колье девятнадцатого века или сомнительный «дворянский» сервиз, я всегда затихаю. Золовка замерла в дверях прихожей. Одна нога уже была в туфле, вторая как раз втискивалась, сминая жесткий задник из кожи растительного дубления. Кристина выпрямилась,...

— Марина очень хотела, понимаешь? У неё дочка в этом году музыкалку заканчивает, им для общего развития полезно, — Роман произнёс это так буднично, будто сообщил о покупке батона хлеба. Я медленно сняла резиновые перчатки. Латекс противно пискнул, прощаясь с кожей. В лаборатории пахло агаром, стерильностью и чем-то неуловимо кислым — так всегда пахнет в конце долгого дня, когда кондиционеры уже не справляются с жарой Оренбурга. За окном плавился асфальт улицы Чкалова, а внутри меня что-то тихо, со звоном осыпалось...

— Альбина Валерьевна, тут накладные на отгрузку сосен для «Прибрежного», подпишете? — Леночка, наш бухгалтер, замялась у входа в оранжерею, переминаясь с ноги на ногу. Я не подняла головы. В руках у меня была старая деревянная линейка, которой я замеряла высоту кома земли у свежего привоза туй. Линейка была верная, еще дедовская, с оббитым краем на отметке в сорок сантиметров. Я знала каждый её скол. — Клади на мешок с торфом, Лен. Сейчас руки вытру и посмотрю. — Так Регина Эдуардовна уже... — Лена осеклась...

— Инночка, да чего ты так дрожишь над этими досками? Это же просто кухня, мебель для жизни, а не музейный экспонат! — Оксана звонко рассмеялась, и этот смех отозвался у меня где-то в районе солнечного сплетения тупой, ноющей тяжестью. Я стояла в дверях собственной кухни и смотрела, как Оксана, моя золовка, уверенным движением вонзает нож в огромный арбуз. Прямо на столешнице. Без доски. Без капли сомнения в том, что она имеет на это право. Моя новая кухня, за которую я выплатила последний транш только в прошлом месяце, сияла девственно-белым акрилом и матовым глубоким серым камнем...

Ротвейлер по кличке Норд шел по команде «рядом» так плотно, что его плечо касалось моих коленей. Я чувствовала через плотную ткань камуфляжа его жар и тяжелое дыхание. Работа в сумерках — это всегда про доверие, а не про зрение. Мы закончили занятие в восемь вечера. Я отстегнула поводок, и пес тут же превратился из служебной машины в обычного дурашливого подростка, прыгая за воображаемой бабочкой. — Хороший мальчик, — сказала я, и мой голос прозвучал как хруст сухих веток. Я не пила воду три часа...

На третьей полке слева всегда стоял «Abbey Road», прижатый к стене тяжелым боксом «The Wall». Я не смотрела на стеллаж, когда вошла в квартиру, но сразу почувствовала, что комната стала другой — она словно выдохнула и осела. В воздухе больше не было того едва уловимого запаха старого картона и яблочного антистатика. Я медленно сняла пальто, не попадая в петлю вешалки. Пальцы нащупали в кармане антистатическую щетку, которую я всегда таскала с собой после работы в архиве, — привычка протирать поверхности стала второй натурой...

— Девушка, я вас не понимаю, — я переложила телефон из левой руки в правую, прижимая его плечом к уху. — Какая отмена? Я записывалась к профессору Краснову за полтора месяца. У меня колено не разгибается, я ходить скоро не смогу. В трубке вздохнули. Вежливо так, по-администраторски, как будто я прошу бесплатную путёвку в санаторий, а не пытаюсь отдать свои кровные пять тысяч за пятнадцать минут консультации. — Полина Дмитриевна, в системе стоит отметка: «Отказ пациента по личным обстоятельствам»...

— Нужно поговорить об оценке, мама, — сказала Алёна, не глядя на меня. Она стояла у края веранды, прислонившись к резному столбу, который мой отец ставил ещё в семьдесят четвёртом. На ней был бежевый костюм — такой дорогой и сухой, что он казался чужим в нашем саду, где пахло разморенным укропом и пыльной малиной. Алёна поправила воротник и только тогда повернулась. В руках она держала планшет. Не бумажную папку, не тетрадь, а этот скользкий кусок пластика, в котором теперь умещалась вся её жизнь...

В прихожей родительской квартиры в Ельце стоял густой, почти осязаемый запах старой пыли и лекарств, который не могли вытравить даже мои бесконечные проветривания. Лариса стояла в дверном проеме, не снимая сапог, и этот жест — грязные следы на свежевымытом линолеуме — был красноречивее любых слов. Она поправила тяжелое золотое кольцо на указательном пальце, которое постоянно сползало в сторону. — Зин, ты же понимаешь, что по закону мне положена ровно половина, — Лариса говорила быстро, глядя куда-то в район зеркала с трещиной в углу...

Грузовой лифт старого рыбинского завода вздрогнул, заскрежетал металлом о металл и нехотя пополз вверх, в сторону конструкторского бюро. Внутри пахло солидолом, пылью и дешёвым табаком, которым всегда несло от тяжёлого шерстяного пальто Валерия Аркадьевича. — Ты здесь — просто чертёжница, Аля, — он сказал это мягко, почти ласково, не глядя на меня. — Не нужно приписывать себе лишнего. Твоё дело — чтобы линии были ровными, а допуски соответствовали ГОСТу. А концепция, душа этой турбины — это моя работа...

— Ты здесь больше никто, Марина, — Жанна прихлопнула ладонью по дубовому столу так, что чайные ложки в стаканах испуганно звякнули. — Мама приняла решение. Справедливое решение. Я молча рассматривала ворсинку на льняной скатерти. Ворсинка была серой, упрямой и никак не желала смахиваться. На застеклённой веранде дачи в Гнёздово стояла такая духота, что воздух казался осязаемым, как плохо застывшее желе. Антонина Павловна сидела в плетёном кресле, выпрямив спину. Она всегда так сидела, когда собиралась произнести приговор...