Между нами

На третьей полке слева всегда стоял «Abbey Road», прижатый к стене тяжелым боксом «The Wall». Я не смотрела на стеллаж, когда вошла в квартиру, но сразу почувствовала, что комната стала другой — она словно выдохнула и осела. В воздухе больше не было того едва уловимого запаха старого картона и яблочного антистатика. Я медленно сняла пальто, не попадая в петлю вешалки. Пальцы нащупали в кармане антистатическую щетку, которую я всегда таскала с собой после работы в архиве, — привычка протирать поверхности стала второй натурой...

— Девушка, я вас не понимаю, — я переложила телефон из левой руки в правую, прижимая его плечом к уху. — Какая отмена? Я записывалась к профессору Краснову за полтора месяца. У меня колено не разгибается, я ходить скоро не смогу. В трубке вздохнули. Вежливо так, по-администраторски, как будто я прошу бесплатную путёвку в санаторий, а не пытаюсь отдать свои кровные пять тысяч за пятнадцать минут консультации. — Полина Дмитриевна, в системе стоит отметка: «Отказ пациента по личным обстоятельствам»...

— Нужно поговорить об оценке, мама, — сказала Алёна, не глядя на меня. Она стояла у края веранды, прислонившись к резному столбу, который мой отец ставил ещё в семьдесят четвёртом. На ней был бежевый костюм — такой дорогой и сухой, что он казался чужим в нашем саду, где пахло разморенным укропом и пыльной малиной. Алёна поправила воротник и только тогда повернулась. В руках она держала планшет. Не бумажную папку, не тетрадь, а этот скользкий кусок пластика, в котором теперь умещалась вся её жизнь...

В прихожей родительской квартиры в Ельце стоял густой, почти осязаемый запах старой пыли и лекарств, который не могли вытравить даже мои бесконечные проветривания. Лариса стояла в дверном проеме, не снимая сапог, и этот жест — грязные следы на свежевымытом линолеуме — был красноречивее любых слов. Она поправила тяжелое золотое кольцо на указательном пальце, которое постоянно сползало в сторону. — Зин, ты же понимаешь, что по закону мне положена ровно половина, — Лариса говорила быстро, глядя куда-то в район зеркала с трещиной в углу...

Грузовой лифт старого рыбинского завода вздрогнул, заскрежетал металлом о металл и нехотя пополз вверх, в сторону конструкторского бюро. Внутри пахло солидолом, пылью и дешёвым табаком, которым всегда несло от тяжёлого шерстяного пальто Валерия Аркадьевича. — Ты здесь — просто чертёжница, Аля, — он сказал это мягко, почти ласково, не глядя на меня. — Не нужно приписывать себе лишнего. Твоё дело — чтобы линии были ровными, а допуски соответствовали ГОСТу. А концепция, душа этой турбины — это моя работа...

— Ты здесь больше никто, Марина, — Жанна прихлопнула ладонью по дубовому столу так, что чайные ложки в стаканах испуганно звякнули. — Мама приняла решение. Справедливое решение. Я молча рассматривала ворсинку на льняной скатерти. Ворсинка была серой, упрямой и никак не желала смахиваться. На застеклённой веранде дачи в Гнёздово стояла такая духота, что воздух казался осязаемым, как плохо застывшее желе. Антонина Павловна сидела в плетёном кресле, выпрямив спину. Она всегда так сидела, когда собиралась произнести приговор...

— Вещи в узле, дом на маме, — Денис сплюнул в сторону кустов смородины, которые я высаживала в позапрошлом октябре. — Твоя доля тут — воздух, Рая. Дыши, пока не выставил за калитку. Я стояла на сухом пятачке земли и смотрела на его кроссовки. Дорогие, белые, с какими-то нелепыми пластиковыми вставками. Денис купил их на те деньги, которые я откладывала на замену фильтров в нашей лаборатории — старые уже безбожно врали, показывая избыток аммония там, где его не было. — Хорошо, — сказала я. (Внутри меня всё хохотало, но лицо оставалось неподвижным, как застывший ил в отстойнике)...

Почему я выбрала его? Этот вопрос грызёт меня уже третий час, пока я сижу здесь, на чердаке нашего старого дома в Ряжске. Снаружи весна, та самая, колючая и пахнущая сырой землёй, а здесь — пыль, тишина и запах столетней бумаги. Я — Пульхерия Спиридоновна, и это имя всегда казалось мне слишком тяжёлым, словно бархатный занавес в нашем краеведческом музее, где я храню фонды. Я привыкла хранить — чужие письма, разбитые черепки, забытые медали. И свою жизнь я тоже превратила в фонд: аккуратно сложила, пронумеровала и заперла на ключ...

— Она же машина, Вадим Сергеевич. Сухая, железная машина, — голос Бориса Ивановича, моего начальника и когда-то наставника, сочился приторным сочувствием. — С цифрами у неё порядок, тут не поспоришь. Но души нет. Робот в юбке. Не ждите от неё понимания, она только в ГОСТах и разбирается. Чисто технический брак в человеческом обличье. Я стояла в узком коридоре заводоуправления, прижимая к груди папку с результатами анализа новой плавки легированной стали. Стены, выкрашенные унылой масляной краской цвета «морской волны в депрессии», казалось, начали сжиматься...

— Папа, а почему ты маме говоришь «молчи», а бабушке разрешаешь всё? Тимка спросил это буднично, размазывая по тарелке остатки гречневой каши. В его пять лет вопросы обычно касались динозавров или того, почему Луна не падает на крышу нашего дома. Но сегодня Луна упала прямо на наш кухонный стол. В наступившей тишине было слышно, как на плите остывает чайник, издавая тонкий, жалобный свист. Игорь открыл рот, но слова не вышли. Его лицо, обычно самоуверенное, медленно наливалось багровым цветом — так на моем заводе наливается тесто в чанах, когда дрожжи начинают работать слишком агрессивно...

— Зуева, ты опять здесь торчишь? График видела? — голос Элеоноры Степановны, заведующей производством, резанул по ушам, как плохо смазанный подшипник. Кира даже не обернулась. Она сидела на узкой скамье в раздевалке, привалившись спиной к холодному металлическому шкафчику. Пальцы, пахнущие закваской и хлоркой, медленно распутывали шнурки на рабочих ботинках. В Прокопьевске ноябрь всегда пахнет гарью из печных труб и мокрым бетоном. В раздевалке пахло ещё и кислым молоком — профессиональный аромат, который не вымывается никаким мылом...

— Зоя, ты там не задохнулась? — голос мамы прилетел сверху, приправленный дребезжанием старой вентиляции. Я чихнула так, что с бетонной полки осыпалась сухая пыль. В подвале пахло сыростью, застоявшимся холодом и почему-то жженым сахаром. Я вытерла ладонь о джинсы, оставляя серый след. — Еще нет, мам. Но тут завалы такие, будто мы склад Гражданской обороны грабили. Я вытащила из угла тяжелую коробку, обмотанную скотчем. Ту самую, которую Вадим клятвенно обещал вывезти еще полгода назад, сразу после...