Зина Василькова

Ремонт подходил к концу тем затяжным, изматывающим финалом, когда уже не радует ни новая плитка в прихожей, ни свежие обои, а вот мужик с перфоратором, который вчера должен был закончить, не пришёл и даже не позвонил. Я стоял посреди залы, смотрел на белые потолки с едва заметными подтёками шпатлёвки и чувствовал, как внутри меня медленно, но верно остывает что-то важное. Осень того года выдалась тревожной. Рубль скачнул, потом ещё раз, потом ещё. В новостях говорили о санкциях, партнёр по бизнесу...

Октябрьские тени ложились на школьный двор длинными полосами, и сквозь них, по重工... нет, давайте начну заново. Октябрьские тени ложились на школьный двор длинными полосами, и сквозь них, по мерзлой земле, пиликали последние крапивные жёлуди, сбитые ночным ветром. Деревья у забора стояли оголённые, с чёрными сучьями, похожими на поднятые в ужасе руки, и листья, ещё вчера копошившиеся под ногами, сегодня превратились в липкую коричневую кашу. Мария Ивановна — классная руководительница четвёртого «Б» — шла по коридору и останавливалась у каждого окна...

Квартира пахла старостью. Не болезненной, не гнилостной — а той особой старостью, которая идёт от натёртых до блеска полов, от выцветших скатертей с прошитыми по краю узорами, от шкафов, пропитанных запахом сушёного яблока и лаврового листа. Этот запах был моей вселенной. Я вырос в нём, как рыба в воде, и не представлял, что может существовать дом, который пахнет иначе. Бабушкина квартира — вернее, наша общая, потому что мы жили все вместе — была двухкомнатной хрущёвкой на третьем этаже, и каждая стена в ней хранила отпечатки её рук...

Снег падал на Königsberg — нет, на Калининград, Витя, на Калининград, какой ещё Königsberg, — падал крупными мокрыми хлопьями на плечи пальто, таял, оставлял тёмные пятна на грубой ткани, и Витя стоял посреди тротуара и не чувствовал холода. Не чувствовал ничего, кроме гудящей пустоты в груди, в которой ещё минуту назад билось что-то огромное, не помещающееся в рёбра. Десятая сигарета за последний час прилипла к пальцам, набитым табачным пеплом, и он смотрел на неё, как на посторонний предмет — чьё-то оставленное небрежение...

Декабрь девяносто пятого выдался на редкость злым. Мороз бил по щекам так, что казалось — вот-вот кожа лопнет, и из трещин полезет не кровь, а какой-то мерзкий синий сок, вроде той антифризной жижи, которой мы на первом курсе заливали тракторные радиаторы в лаборатории. Трамвай номер семь трясся на стрелке у платформы Ростокино, и я, вжимаясь в спину стоящего передо мной мужика в дутой куртке без ярлыка, думал о том, что два толстых тома с формулами сейчас лежат в моем рюкзаке и давят на позвоночник точнее, чем любая экзистенциальная тоска...