Зина Василькова

Кухонные часы тикали так громко, словно кто-то стучал костяшками по столешнице. Три часа ночи. Я сидела на табуретке, обхватив чашку с остывшим чаем обеими руками, хотя пить не хотелось — просто чтобы пальцы чем-то заняты были. За окном моросил мелкий дождь, и каждая капля оставляла на стекле тонкий след, похожий на трещину. Лампа под потолком мерцала — мы давно собирались её поменять, но всё как-то руки не доходили. Теперь вот сидишь в этом жёлтом мигающем свете и думаешь о вещах, до которых раньше додуматься не могла бы даже в самом страшном сне. В коридоре скрипнула половица. Я вздрогнула, хотя знала — это Лена...

Лес принял их мгновенно, как вода принимает камень — без всплеска, без сопротивления, просто сомкнулась за спинами зелёная стена, и город с его гудками и серыми крышами остался где-то за горизонтом, если здесь вообще существовал горизонт. Дорога от трассы до лагеря оказалась длиннее, чем обещал навигатор, и Лена успела трижды пожалеть, что согласилась на эту затею. Но потом лес начал редеть, и между стволами мелькнула вода — бледно-серая, с золотистыми отблесками заходящего солнца, — и жалость отпустила, уступив место чему-то похожему на облегчение. Лагерь не походил на те картинки из интернета, где аккуратные палатки стоят в ряд как солдаты, а между ними дорожки и ухоженные газоны...

Ноябрь двухтысячного первого выдался на редкость противоречивым. С одной стороны — свинцовые тучи, которые с раннего утра ползли над крышами пятиэтажек вдоль проспекта Ленина, с другой — странное, почти весеннее оживление в воздухе, будто город чувствовал что-то неизбежное и потому пытался сопротивляться. Я стоял у окна своей однушки на четвёртом этаже, смотрел, как мокрые листья прилипают к тротуару, и думал о том, что диссертация не напишется сама по себе, как бы сильно я ни желал обратного. Двадцать пять лет. Аспирантская стипендия, которая едва покрывала расходы на сигареты и кофе. Несколько публикаций в скромных вестниках...