Катя Велесова

Самолет стоял на взлетной полосе уже четвертый час. За иллюминаторами густела серая муть, и пассажиры, прижимаясь лбами к холодному пластику, пытались разглядеть хоть что-то сквозь этот плотный, почти осязаемый туман. Москва задыхалась. Третья неделя без дождей, торфяные пожары в Подмосковье, и вот теперь небо над столицей превратилось в низкий, давящий потолок цвета старой ваты. Временами казалось, что воздух в салоне тоже пахнет гарью, хотя капитан уверял, что система кондиционирования работает в штатном режиме...

Она стояла у окна своей кухни на седьмом этаже нового дома и смотрела на серый ноябрьский город. Стекла запотели от варящегося на плите супа, и приходилось периодически протирать их рукой. За окном медленно падал снег — крупные мокрые хлопья, которые таяли, едва коснувшись асфальта. Муж будет через час. Нужно было накрыть на стол, но ноги не двигались. Всё тело словно налилось свинцом после вчерашнего разговора с матерью. Телефон лежал на подоконнике, экран погас, но Анна всё равно смотрела на него с опаской...

Марина стояла у окна съёмной квартиры, прижавшись лбом к холодному стеклу. За окном падал густой ноябрьский снег, превращая улицу в размытое белое пятно. Где-то вдалеке, в новом районе на окраине города, росла её студия — маленькая однокомнатная квартира, которую она выплачивала уже второй год. Она представляла её себе до мельчайших деталей: третий этаж, окна на юго-запад, балкон, где летом можно будет поставить маленький столик и пить кофе. Она видела эти стены ещё несуществующими, чувствовала запах свежей штукатурки, касалась palms рукоу темноватого ламината, который выберёт позже...

Джема не была обычной собакой. В её глазах, темно-карих, с золотистыми крапинками у зрачков, таилась странная, почти человеческая глубина. Часто я ловил себя на мысли, что она не просто смотрит на меня, а читает — как открытую книгу, пробегая глазами по строчкам моих мыслей, прежде чем я успевал их озвучить. Это началось не сразу. Сначала это были мелочи: она приносила поводок за минуту до того, как я собирался встать с дивана, или шла к двери, предчувствуя звонок в домофон. Но потом я понял: это не интуиция...

Зима на Урале в тот год выдалась суровой, но для купеческой семьи Кобельковых январский вечер 1851 года стал по-настоящему незабываемым. В доме на окраине Екатеринбурга, где пахло калёным железом и хвоей, раздался первый крик новорождённого. Кузьма Петрович Кобельков, крепкий мужчина с окладистой бородой, привыкший к суровому укладу жизни, стоял у окна и смотрел, как метель заметает следы саней. Он ждал сына. Наследника. Продолжателя дела. Роды принимала опытная повитуха Марфа, женщина, повидавшая на своём веку немало чудесных и страшных событий...

Телефон звенел в темноте, и этот звук — пронзительный, механический, безжалостный — вонзился в её сон, разорвал его, расшвырял обрывки сновидений, в которых она шла по осеннему парку с собакой. Листья под ногами шуршали, золотые и красные, воздух пах прелой землёй и чем-то сладким — корицей? яблоками? Она не успела понять. Будильник в шесть утра не прощает. Марина groped по тумбочке, нашарила телефон, ткнула пальцем в кнопку. Тишина обрушилась на комнату, тяжёлая, душная. Она лежала, глядя в потолок...

Март一九七九 года выдался на Приморье злым. Это сейчас я понимаю, что март здесь всегда такой — сырой, пронизывающий, с ветром, который не просто дует, а как бы выискивает: где бы ещё прорезать, где бы найти незащищённое место. А тогда, в семнадцать лет, казалось — это именно такой, особенный, персонально настроенный против тебя март. Будто погода знала, что меня ждёт впереди, и заранее готовила соответствующие декорации. Седанка встретила меня серостью. Это сейчас я вижу в ней определённую суровую красоту...

Утро выдалось серым. Не тем мягким серебром, какое бывает в старых фильмах, когда герой просыпается с чувством, что день непременно принесёт что-то хорошее, а тусклым, равнодушным серым цветом, словно небо решило сэкономить на красках. Ляля стояла у окна и смотрела на автобус, который должен был увезти её в неизвестность. Жёлтый бок машины казался чужеродным пятном на фоне хмурых деревьев — слишком яркий, слишком весёлый для того, что сейчас происходило в её душе. Она плакала. Не притворно, не с...

Десять лет — срок достаточный для того, чтобы память начала подтасовывать факты, сглаживать острые углы ужаса, превращая некогда пережитое в полузабытый сценарий кинофильма, который смотришь вполглаза. Но эта история не стерлась. Она, словно татуировка, въелась под кожу, и я могу воспроизвести её едва ли не по секундам, с той пугающей четкостью, которая свойственна лишь самым сильным потрясениям. Все началось с младшей. Она появилась на свет в тот период нашей жизни, когда мы с мужем уже думали, что воспитание детей — это пройденный этап...

Утро начиналось как обычно — с хаоса. Кэтрин стояла на кухне в своей маленькой квартирке в западном пригороде Сиднея, одной рукой помешивая овсянку на плите, а другой пытаясь отыскать в куче разбросанных бумаг подписанную родителями форму разрешения на школьную экскурсию. Шестилетняя Мия сидела за столом, болтая ногами и методично размазывая кашу по тарелке, словно это была какая-то важная художественная инсталляция. Марк, её муж, уже обувался в прихожей, периодически поглядывая на часы с тем выражением лица, которое говорило: «Опять опоздаю на утреннюю планёрку»...

Скажу честно — до того случая я никогда не задумывался о чем-то неведомом, не верил ни в мистику, ни в потусторонние силы. Жизнь научила меня простому: есть дорога, есть груз, есть срок сдачи. Всё остальное — выдумки уставших разумом людей. Но иногда реальность изгибается так, что прежние убеждения рассыпаются в пыль, и ты остаешься один на один с чем-то, чему нет названия в привычном словаре. Это случилось в конце октября, когда мой маршрут пролегал через Алтай. Я вёз промышленное оборудование — станки для деревообрабатывающего завода в одном из маленьких городков на границе с Казахстаном...

Газета лежала на столе, развернутая на странице криминальной хроники. Василий Петрович_Kовалев_ поправил очки и в который уже раз перечитал заголовок. "Пенсионерка лишилась квартиры, поверив телефонным мошенникам". Далее шел рассказ о том, как некая Мария Игнатьевна, восемьдесят два года, вдова участника Великой Отечественной, перевела неизвестным лицам все свои сбережения и даже оформила дарственную на квартиру. Василий Петрович отхлебнул остывший чай и покачал головой. Газета была вчерашней, чай...