Соня Смирнова

Керри помнит запах свежескошенной травы и бензина, смешанный с ароматом маминого яблочного пирога. Это запах воскресного утра в Уичито, штат Канзас. Запах детства, которое, как ей казалось, было безоблачным и счастливым. До того дня, когда в дверь ее дома в Детройте постучал агент ФБР. Ей было двадцать шесть. За ее плечами – счастливый брак, планы на будущее, обычная жизнь молодой американки. Она любила свою работу, мужа, мечтала о детях. В ее мире не было места кошмарам и ужасам, которые, как оказалось, годами прятались под маской благополучия в ее родном доме...

Не то чтобы я совсем не любила родителей. Скорее, любила их специфической любовью – как любят старую, но удобную пару туфель, которая то и дело норовит натереть мозоль. Особенно доставалось от мамы. Чуть что не по ее – сразу в ход шли коронные фразы. – У меня сейчас микроинфаркт случится! Сердце печет! Прямо чувствую, как волокна рвутся! – театрально хваталась она за грудь, закатывая глаза к потолку. И тут же все наши с сестрой планы, споры и мелкие обиды отступали на задний план. Тревога, липкая и холодная, сковывала движения...

Февраль скользнул под кожу ледяным ветром, простудил кости, принес известие о смерти тети Кати. Она жила одна в стареньком домике в Тверской области, в глухой деревушке, где время, казалось, остановилось. После похорон туда перебрался ее сын, мой двоюродный брат Дима, с женой и детьми. Городская жизнь их не задалась, а тут хоть какое-то хозяйство, земля. Летом, когда солнце напитало землю теплом и запахом трав, мы с мужем и дочкой решили навестить Димку. Взяли отпуск, соскучились по деревенской тишине, по настоящему небу над головой, по звездам, которых в городе не увидишь...

День Святого Валентина выдался в том году на редкость серым. Не то чтобы раньше февральское солнце баловало нас своим присутствием, но в этот раз даже привычная серость казалась какой-то особенно гнетущей. Небо висело низко, словно пропитанная водой вата, и редкие прохожие кутались в шарфы, пряча лица от колючего ветра. В офисе, впрочем, царила обычная деловая суета, слегка оживленная предвкушением скорого окончания рабочего дня. Мне предстояло закончить квартальный отчет, а потом, возможно, заскочить в бар с ребятами, чтобы немного развеяться...

Иссиня-бледный свет сквозь заляпанное окно, как призрак, скользил по ободранным стенам. Кажется, это было целую вечность назад, в мутном омуте девяностых. Сколько мне тогда стукнуло? Лет семь, наверное, может, восемь. Возраст, когда мир уже не кажется волшебной сказкой, но еще не успел придавить своей чугунной плитой. Я уже тогда нутром чуяла фальшь, видела изнанку жизни, жесткую и неприглядную. Мы с Ленкой сидели на продавленном диване, обитом когда-то горчичной рогожей, а теперь истерзанном до дыр. Сестра моя, старше на два года, с копной вечно растрепанных каштановых волос, казалась воплощением стойкости – или просто лучше умела скрывать свой страх...

Каждый раз, когда меня посещают мысли об одиночестве, словно назойливые мухи, я ловлю себя на том, что начинаю рассматривать собственное отражение в зеркале, словно улику, способную объяснить причину моей неприкаянности. В такие моменты взгляд неизменно цепляется за предательские папилломы, рассыпавшиеся мелкой россыпью по шее, за дряблые «крылья» рук, колышущиеся при малейшем движении, и за «ушки» на бедрах, предательски выпирающие даже под просторными джинсами. В такие минуты я ненавижу свои зубы, выросшие в каком-то хаотичном порядке, словно пьяные солдаты после бурной ночи, и усы, предательски...

Сквозь неплотно задернутые шторы пробивался тусклый свет осеннего утра. Кажется, ноябрь только вступил в свои права, но уже успел выкрасить город в унылые серо-коричневые тона. Ирина лежала в постели, глядя в потолок, и чувствовала, как тяжелый ком подступает к горлу. Шестнадцать лет. Шестнадцать лет брака… Целая эпоха, вместившая в себя радость, горе, рождение детей, болезни, надежды и, кажется, полное истощение. Рядом тихо посапывал Сергей. За последние годы он сильно изменился. Болезнь наложила свой отпечаток не только на его тело, но и на душу. В его когда-то энергичных глазах поселилась усталость, а в голосе – постоянное раздражение...

Я вышла замуж поздно, в сорок четыре. Михаил был старше меня на шесть лет, ему уже стукнуло пятьдесят. Для обоих это был второй брак, и, пожалуй, более осознанный, чем первый мой опыт юношеской любви. В двадцать один год я выскочила замуж за ровесника, и брак этот оказался коротким, как вспышка спички. Успела родить сына, и мы расстались. Первый муж оказался незрелым, эгоистичным мальчишкой, не готовым к ответственности. Так, с двадцати двух до сорока четырех лет я прожила жизнь свободной разведенной женщины с ребенком. И, надо сказать, проблем особых не знала. Спасибо родителям, оставили мне квартиру в центре, да и работа спорилась, удавалось неплохо зарабатывать...

Природа, щедро одарившая меня обонянием, позволила различать оттенки ароматов, недоступные многим. Мои собаки, конечно, с иронией фыркнули бы, услышав это заявление, ведь их мир построен на запахах, как наш – на зрении. Но для горожанина, ведущего жизнь среди асфальта и бетона, мой нюх был весьма неплох. Он служил мне верой и правдой, помогая различать начальные стадии болезней по едва уловимым изменениям запаха тела – любой старый врач подтвердит эту способность. В кулинарии он был моим главным помощником: я признавал блюдо удавшимся лишь тогда, когда оно источало аромат, идентичный тому, что я помнил из детства, с маминой кухни...

1 декабря 1887 года. Холодный лондонский вечер окутывал город плотной пеленой тумана, проникая в каждый переулок, в каждую трещину старых домов. В воздухе витал запах угля и сырой земли, а редкие фонари отбрасывали дрожащие блики на мокрый тротуар. В этот день, казалось бы, ничем не примечательный, в «Британском Рождественском ежегоднике» появилась история, которой суждено было изменить литературный мир. На страницах журнала был напечатан детективный роман, захватывающий и интригующий, под названием «Этюд в багровых тонах»...

Многие изредка заглядывающие в церковь люди жалуются на существование в ней злобных старух, готовых с яростью коршуна наброситься на любого, кто, по их мнению, недостаточно благочестив. И ладно бы просто смотрели искоса, так нет же – шипят, словно змеи подколодные, отравляя своим ядом редкие минуты духовного просветления. "Куда без платка явилась, бесстыдница?" – цедят сквозь зубы одни. "Левой рукой свечку ставишь, окаянная!" – ворчат другие. "Свои огарки дома жги, а здесь покупай, нечего дармовщиной пользоваться!" – шипят третьи...

Я живу на самой окраине города, там, где рельсы метрополитена, словно змеи, выползают на поверхность, чтобы, передохнув, вновь нырнуть в каменные недра. Моя квартира – в одном из тех безликих многоэтажных домов, что растут как грибы после дождя, опоясывая мегаполис своим однообразным кольцом. И каждое утро, в одно и то же время, я спускаюсь в подземку, чтобы проделать свой ежедневный путь в центр, к офису, где меня ждет рутина и коллеги, лица которых я знаю лучше, чем свое собственное отражение в зеркале...