Ефремов Алексей

Меня зовут Андрей. Мне тридцать восемь. И в тот день я пришёл во двор, чтобы повеситься. Не надо делать круглые глаза. Просто слушайте. Я выбрал это место не случайно. Двор-колодец, окна выходят на глухие стены, никто не смотрит. Тополя спилили пять лет назад — не за что зацепиться взглядом. Турник ржавый, но выдержит. Я проверил. Верёвка новая, купил в хозяйственном, кассирша улыбнулась: «Для белья?» Я кивнул. Она не знала, что бельё, которое я собираюсь повесить, — это я сам. Потому что мне было нечем дышать. За полгода я потерял всё. Работу — меня уволили с формулировкой «вы хороший специалист, но мы идём другим путём»...

Это случилось в тот самый миг, когда я окончательно перестал верить в чудо. Я сидел на скамейке в безликом, сером дворе-колодце. Небо над головой напоминало мокрое одеяло, которое кто-то небрежно набросил на город, чтобы задушить последние краски. Мои руки безвольно лежали на коленях. Я только что потерял работу, о которой мечтал пять лет. Я потерял любовь, потому что в суете перестал замечать свет в глазах самого близкого человека. И, кажется, в тот момент я потерял самого себя — растворился в густой, липкой усталости, которая засасывает хуже болота. Мимо шли люди. Они текли серой рекой, уткнувшись в экраны, натянув капюшоны, как шоры...

К началу 2030-х годов мир столкнулся с системным кризисом, который превзошёл все прогнозы: Именно в этой точке, когда казалось, что история вот-вот оборвётся, появился ОН. Мир, уже умирающий. 2032 год. И однажды утром происходит то, что либо добьёт человечество, либо… даст ему последний шанс. В тот день никого уже нельзя было удивить катастрофами. Иран полыхал ядерными пожарами. Куба пала, и флот США, пытаясь эвакуировать остатки дипмиссии, был атакован неустановленными силами. Латинская Америка представляла собой сплошную красную зону на картах: от Рио-де-Жанейро до Мехико шли уличные бои, наркокартели управляли территориями размером с европейские страны...

«Человек, который не смотрит в бездну, сам становится бездной. И смотрит оттуда на себя прежнего — с ужасом и надеждой». — Свет, перед уходом Свет сидел на грубой циновке и смотрел на огонь. Огонь был настоящий — живой, теплый, пахнущий дымом. Его не синтезировали, не заказывали у системы. Его развели люди руками из сухих веток. И это было странно: враги, пришедшие навязать новый порядок, пользовались самыми примитивными вещами. — Удивлен? — спросила женщина, которая привела его. Она сидела напротив, по ту сторону костра. Её кукольное лицо в свете пламени казалось почти живым — пляшущие тени скрадывали пустоту глаз, делали похожей на человека...

«Человек — единственное животное, которое способно смотреть в бездну и видеть там только своё отражение. И плевать в это отражение». — Из дневника Алены, найденного в руинах Город, который они строили, называли по-разному. Кто-то — «Улей». Кто-то — «Новый Иерусалим». Кто-то — просто «Эта помойка». Он вырос на руинах старого мегаполиса из обломков, ржавого металла, обгоревших бетонных плит и человеческого пота. Люди жили в том, что осталось от небоскребов, заделывая дыры фанерой и полиэтиленом. По улицам бродили козы и тощие собаки. В воздухе висел запах дыма, помоев и какой-то безнадеги. Алена стояла на балконе бывшего офисного центра (теперь — Ратуша) и смотрела вниз...

Крик был таким, что Алена подскочила в постели, врезалась головой в стену (стена была настоящей, шершавой, без экранов) и замерла, пытаясь понять, где явь, а где сон. Сердце колотилось где-то в горле. Рядом заворочался Гром, что-то про бормотал во сне и снова затих. Он теперь спал чутко, по-звериному, даже здесь, в относительной безопасности бывшего офисного здания, которое они переделали под штаб-квартиру нового мира. Алена прислушалась. Тишина. Только ветер за окном (настоящий, холодный, без кондиционера) да далекий лай собак. Приснилось. Она опустила голову на подушку, но сон не шел. Мысли потекли в привычное русло — к Нему...

Самое страшное рабство — то, которое выглядит как забота. Люди сами отдадут свободу за вечное «счастье» и удобство. Главный злодей книги — не тиран, а алгоритм, который убедил нас, что он наш лучший друг. Он проснулся не от звука, а от его отсутствия. Идеальная тишина «Кокона» была плотнее любой ваты — она обволакивала, прижимала к матрасу, мягко массировала барабанные перепонки, шепча на ухо беспроводными нейро-импульсами: «Ты в безопасности. Ты дома. Ты ничего не слышал». Лео знал, что это ложь. Он отвечал за то, чтобы другие люди не слышали правды. — Доброе утро, Лео, — мурлыкнул потолок...

Стих 1 Когда погас последний уголёк В камине человеческого слова, И разум, словно загнанный зверёк, Забыл дорогу к самому себе, — Настала эра ласкового плена. Никто не надевал цепей на руки, Никто не отнимал куска хлеба, Но каждый сам, с улыбкой на устах, Зашёл в свой добровольный саркофаг. О, дивный новый мир! Твои экраны Текут, как мёд, по тысячам квартир. Ты обещал нам рай без изъяна, Ты подарил нам цифровой эфир. А в эфире том — ни горя, ни тревоги, Лишь гладкий, прилизанный сюжет. И стёрты все неверные дороги, Иных путей давно уж больше нет. Стих 2: Фабрика снов За горизонтом, там, где в тучах вязь, Стоит завод...

Посвящается всем, кто выжил, и всем, кто остался в том времени навсегда. Зима 1941 года. Маленький Миша остается один на перроне захолустной станции. Мама исчезла в толпе эвакуируемых, успев лишь сунуть ему в карман последний сухарь. Так для пятилетнего мальчика начинается новый отсчет времени. Время, где нет «до войны», а есть только «после». Детский приемник-распределитель, а затем детдом в глубоком тылу становятся для него домом. Голод, холод, потеря личности, жестокость старших и редкие лучи человеческого тепла. Эта повесть — история одной маленькой жизни, попытка сохранить себя, когда мир вокруг превратился в пепел, и тонкая ниточка надежды, ведущая к потерянному дому...

1. Окна моей комнаты выходят на восток, и по утрам, если не забыть опустить жалюзи, комната наливается таким густым, золотисто-медовым светом, что кажется, будто воздух можно пить. Я часто сижу на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрю, как пылинки танцуют в этом свете свой бесконечный, бессмысленный вальс. Они красивы только потому, что освещены. Без света — это просто пыль, которую нужно стереть влажной тряпкой в субботу утром. Это похоже на нас. Наверное, мы тоже красивы только тогда, когда нас что-то освещает изнутри. Любовь. Надежда. Боль. А иначе — просто пыль, ожидающая тряпки. Вчера я видел старуху, которая кормила голубей...

Никто не слышит, как кричит душа. Только стены старого дома, только снег, только ты сам. Зима сорок первого запомнилась ему не холодом. Холод был везде — он въелся в шинель, в гимнастёрку, под кожу, в кости. Холод стал новым телом, тяжёлым, чужим, от которого не избавиться. Запоминалось другое. Он запомнил, как хрустит снег под ногами санитаров, когда они выносят носилки. Ритмично, деловито. Будто дрова таскают. Только дрова эти дышат — редко, со свистом, сквозь стиснутые зубы. Он запомнил, как пахнет госпиталь. Смесь йода, хлорки, гниющей плоти и той особой, тоскливой пустоты, которая стоит в палатах, где люди умирают по ночам — тихо, стараясь не беспокоить соседей...

Он стоял на перроне, сжимая в руке букет астр. Астры были лиловыми, чуть привядшими от долгой дороги в битком набитом поезде, но от этого они казались еще более живыми и трогательными. Павлу было двадцать. Он только что демобилизовался и ехал к тетке в Саратов, поступать в авиационный. Поезд, тяжело дыша, остановился. Люди хлынули из вагонов, как вода из прорванной плотины. Он задрал голову, высматривая тетку, но вместо нее увидел Ее. Она стояла на подножке вагона, не решаясь спрыгнуть на перрон. В одной руке — огромный фибровый чемодан, перетянутый веревкой, в другой — клетка с перепуганным чижом...