Ефремов Алексей

В один самый-самый солнечный день маленький Ёжик сидел под кустом малины и отчаянно пыхтел. Лето было такое тёплое, что даже червячки плавали в лужах не от дождя, а от того, что на них капал сладкий арбузный сок с дачного стола. Ёжику стало скучно. — Скучно мне, — сказал Ёжик Медвежонку. — А давай сделаем что-нибудь глупое? — предложил Медвежонок, вылизывая банку из-под сгущёнки. И они решили, что лучшее глупое дело — это поймать лето. Потому что все вокруг говорили: «Ах, лето быстротечно!» — а Ёжик думал, что «быстротечное» — это значит, что оно убегает маленькими быстрыми ножками. Значит, надо его догнать...

Глава 1. Отражение в окне Дождь начался после полудня — мелкий, сентябрьский, он шептал что-то унылое, приникая к оконным стёклам, и от этого звука в доме судьи Бертена становилось ещё тоскливее. Альбер Бертён, председатель суда города Руана, стоял у окна своего кабинета, заложив руки за спину, и смотрел, как капли, срываясь с карниза, разбиваются о булыжник мостовой. Он был высок, сухощав, с лицом, на котором годы судейской службы прорезали глубокие, как ножевые раны, морщины. В свои пятьдесят он всё ещё носил траур по жене, умершей три года назад от чахотки, и этот траур проявлялся не столько...

Пролог. Последняя глава Среда, 14 октября В этот вечер Книжный клуб по средам должен был обсуждать «Убийство в Восточном экспрессе» — по иронии судьбы, именно этот роман выбрала покойная. Но обсуждение так и не началось. Тело Виктории Аркадьевны Залесской нашли в половине восьмого, когда самая пунктуальная из участниц клуба, Нина Павловна, первой поднялась в читальный зал. Виктория Аркадьевна сидела в своем любимом кресле у камина, откинув голову на спинку. На коленях лежал раскрытый томик Агаты Кристи. На лице застыло выражение, которое Нина Павловна поначалу приняла за глубокую задумчивость....

Москва, декабрь Миллион триста тысяч человек смотрели, как она умирает. Вера Кошкина — двадцать три года, модель, звезда соцсетей, девочка с обложки, которую называли «русской Кендалл» — стояла на заснеженном балконе своей квартиры на пятьдесят восьмом этаже башни «Око» и смотрела в телефон. Камера была включена. Прямой эфир шёл в её аккаунт, и аудитория росла с каждой секундой: люди просыпались среди ночи, чтобы увидеть то, что она обещала показать. «Самое важное признание в моей жизни», — написала она за час до этого. Комментарии летели сплошным потоком: эмодзи-сердечки, слова поддержки, оскорбления, догадки...

Чёрное озеро, октябрь Вода пахла железом. Девочка стояла на деревянных мостках, уходивших в озеро метров на десять, и смотрела вниз. Чёрная вода была неподвижна, как полированное стекло, и в ней, словно в зеркале, отражалось серое октябрьское небо, голые ветви берёз и её собственное лицо — бледное, с расширенными зрачками. Ей было двенадцать. Звали её Катя. Она пропадёт через три дня. Но пока она стояла на мостках, ёжась от промозглого ветра, и слушала, как где-то в глубине леса перекликаются птицы — или не птицы, а что-то другое, чему она не знала названия. И ещё — шёпот. Он доносился не с берега, а словно из-под воды...

Смерть пахла жасмином. Именно эта мысль пришла в голову Алисе Воронцовой, когда она стояла в дверях лондонского особняка своего отца, глядя на лужу крови, которая медленно растекалась по белому итальянскому мрамору. Запах духов её покойной матери — жасмин и белый мускус — всё ещё витал в холле, смешиваясь с запахом смерти, и от этого контраста тошнота подступала к горлу. Отец лежал у подножия лестницы, раскинув руки. Лицо его было спокойным, почти умиротворённым — так не выглядят жертвы убийства. Так выглядят люди, которые знали, что этот день придёт, и успели попрощаться со всем, что любили. Алиса не закричала...

Остров встретил их криками чаек. Они кружили над монастырскими куполами, над серой водой, над причалом, где только что ошвартовался катер «Святой Николай». Было начало октября, и Ладога дышала холодом, предвещая скорые штормы. Последней на причал ступила женщина в длинном чёрном пальто. Она задержалась на мгновение, поправила воротник и огляделась с таким видом, будто искала кого-то в толпе встречающих. Но встречающих не было. Только монах в чёрном подряснике, что-то объяснявший капитану, да чайки. Женщина подхватила саквояж и быстрым шагом направилась к видневшейся вдали гостинице — старому каменному зданию, перестроенному из бывшего скита...

Москва встретила Варвару ноябрьской слякотью и запахом прелых листьев, прилипших к подошвам. Она вышла из метро «Третьяковская», кутаясь в старый шерстяной шарф, и быстрым шагом направилась к служебному входу галереи. Ладони мёрзли в тонких перчатках, но она не обращала внимания. В голове крутилась вчерашняя посылка — вернее, то, что она в ней обнаружила. Весь вечер и полночи Варвара просидела над иконой. Доска была старая, конца XIX века, расписанная в традициях северных писем — строгие лики, сдержанная цветовая гамма, никакой вычурности. Школа Выгорецкого общежительства, определила она почти сразу...

Глава 11. Театр возмездия Ночь прошла без сна. Колыванов сидел в рубке «Ариадны» и смотрел на Волгу, залитую лунным светом. Лёд потрескивал, река дышала. Мысли крутились в голове, как белки в колесе. Барин силён. У него деньги, связи, люди. Но у него есть слабость — тщеславие. Он хочет быть не просто хозяином города, он хочет быть его единственным героем. Что, если сыграть на этом? На рассвете в рубку постучали. Вошла Анна с термосом. — Не спится? — спросила она, наливая чай. — Думаю. — И я думаю. Арсений, а что, если нам не бороться с Бариным, а... перевоспитать его? Колыванов усмехнулся. — Перевоспитать? Этого волка? — Не волка...

Глава 1. Вокзал теней Арсений Колыванов ехал в Глухов, как едут на похороны дальнего родственника — по обязанности и с тупой болью в затылке. За окном вагона СВ бежала перелесками февральская позёмка, но в душе у бывшего чиновника культуры было темнее, чем за этим выстуженным стеклом. Внутренний голос, тот, что когда-то требовал реставрировать усадьбы и возвращать иконы, давно охрип и перешёл на презрительное молчание. Деньги в конверте были старые, пахли нафталином и сырым бетоном — так пахнет прачечная в доме престарелых. Заказчик позвонил ровно дважды. В первый раз представился «Иваном Ивановичем», голос был молодой, скрипучий от дешёвых сигарет...

Роман Игорь Ветлицкий проснулся в шесть утра от того, что солнце било в окно, а будильник молчал. Суббота. Первая суббота за пятнадцать лет, когда ему некуда было спешить. Он лежал и смотрел на пылинки, танцующие в луче света, и пытался вспомнить, когда в последний раз вот так просто смотрел на пылинки. Не получалось. Последние полтора десятилетия его жизнь была расписана по минутам: совещания, звонки, стройки, отчёты. Он строил торговые центры. Большие, стеклянные, бездушные. Они росли по всей стране, как грибы после дождя, и приносили хорошие деньги. Но сам Игорь чувствовал, что с каждым построенным центром в нём что-то умирает...