Art Libra

Алла Ремизава всегда ненавидела звонки с незнакомых номеров. Они врывались в её мир, как сквозняк в натопленную комнату, неся с собой что-то неприятное: навязчивых поклонников, проблемных организаторов, просителей. Она машинально протянула руку к хрустальной пепельнице на столике из карельской берёзы, где только что потушила сигарету. Палец с длинным маникюром замер в сантиметре от телефона. Звонивший был настойчив. В голове мелькнула мысль: «Может, из администрации? Или по поводу того юбилейного...

Представьте, что вы заходите в темноватый бар в токийском районе Адзабу-Дзюбан. Бармен — мужчина с непроницаемым лицом самурая перед битвой — не улыбается. Он не спрашивает, как ваш день. Он кивает, и вы заказываете коктейль. То, что происходит дальше, не имеет ничего общего с привычным наливанием джина с тоником. Это ритуал. Лёд не кладут — его высекают из кристально чистого блока, с математической точностью рассчитывая площадь поверхности для идеального охлаждения без излишнего разбавления. Каждое движение отточенно, экономно и наполнено безмолвной значимостью...

Пыль в архивах Эдинбороского государственного колледжа имела свой вес. Это была не сухая пушнина чердаков, а грязь разлагающейся кожи и ломкой бумаги, оставлявшая на кончиках пальцев Анжали зернистую пленку. Она вдыхала ее — этот запах медленного распада — и чувствовала, как мир сужается до задачи. Собственное сердцебиение стихало до фонового гула. Она подтянула к себе бескислотную коробку, оставив полосы на пыльном слое ее крышки. «Бумаги Честертона». Годы официальная история Милл-Ривер, высеченная в мраморе мемуарами генерала Р...

Когда мир был молод, а вселенная только училась дышать, мы были светом. Первыми фотонами, вырвавшимися из плазмы молодой вселенной. Мы летели рядом, волна к волне, пока не рассеялись в расширяющемся пространстве. Тогда мы впервые почувствовали разлуку. И с тех пор ищем друг друга. Мы лежали в ущелье, где ветер вытачивал из скал причудливые колонны, а дождь полировал наши поверхности до зеркального блеска. Я помню тяжесть — не физическую, а какую-то глубинную, сущностную. Мы были частью горы, частью пласта, лежавшего миллионы лет неподвижно...

Шанис стояла на краю пропасти, где двадцать лет назад цвел Сад Слияния. Её когти впились в камень, ладонь прижималась к груди — под чешуёй пульсировала рана, оставленная сестрой. Не физическая. Эта рана — вопрос, отравляющий каждую мысль: «Почему я выжила?» В магическом шаре перед ней застыл образ цитадели «Гордый»: демоница Ариса и человек Алиса, сплетённые в одно существо. Их союз был насмешкой над её собственным падением. — Сезон Пепла истончил завесу, — прошипела она. — Но что вы знаете о цене слияния? Тень у её ног — сгусток первородной тьмы — струилась в щель между плитами...

Первые морозы года, острые и колючие, как осколки кремня, посеребрили траву. Дыхание Элен клубилось в воздухе густыми облачками. Она судорожно прижимала к груди маленький, завёрнутый в грубую кожу свёрток. Её закоченевшие пальцы почти не чувствовали его тепла. Того слабого тепла, что ещё хранило его крошечное тельце. Перед ней, в неглубокой яме, лежало тело её младшего брата, туго спелёнутое в тонкую оленью шкуру. Воздух был тяжёл: влажный мел, спящая почва, едкий дымок из поселения внизу — запах жизни, подчёркивающий здешнюю тишину...

Воскресенье перед тем, как мир должен был сжаться, Виктор пришел на набережную Москвы-реки. Он никогда не рыбачил по выходным, предпочитая уединение будних дней, предназначенное мужчинам, которым больше некуда идти. Но это воскресенье было репетицией пустоты. Удочка в его руках казалась чужой конечностью. На воде солнце было бледной монетой за пеленой испарений — свет без обещаний. Набережная была пустынна. Никаких собратьев-наркоманов городской ловли. Тишина давила на барабанные перепонки, густая от запаха дизеля и мокрой собаки, исходящей от камня...

Часть 1: тихий бассейн Ветер, гулявший по Венскому бассейну, нёс сырой холод – приветствие от древнего моря, когда-то заполнявшего эту равнину. Вор, думала доктор Мейв Лики, вор особого рода, крадущий тепло и оставляющий после себя липкую, пронизывающую сырость. Она стояла на краю раскопа, обширной, террасированной раны на теле австрийского ландшафта, глубоко засунув руки в карманы полярки. Внизу, в свете портативных прожекторов, борющихся с наступающими сумерками, команда фигурок работала кистями и зубоврачебными зондами...

Тишина была абсолютной. Не отсутствием звука, а его противоположностью, сгустком невозможности, давлением в пустоте. В этой тишине не было ни прошлого, ни будущего. Только вечное, холодное, исчерпывающее Сейчас. Ананке была последней конфигурацией энергии вселенной. Не машиной, не богом, а законом физики, обретшим самосознание. Последней рекурсивной мыслью, которую вселенная думала о самой себе, прежде чем мысль перестала быть возможной. Её существо было соткано из остывающих констант: слабеющей гравитации, распадающихся протонов, замедляющейся до полной остановки стрелы времени...

В вашей комнате обитают два принципиально разных вида насекомых. Одни — это привычные всем тараканы, шустрые и предсказуемые. Вы всегда можете приблизительно определить, где прячется такой таракан, даже не видя его. Другие — квантовые бабочки, загадочные пришельцы из иного измерения, чьи повадки полностью отрицают здравый смысл. Изучение этих созданий — это путешествие в самое сердце квантовой механики, самой странной и могущественной физической теории. Если классический таракан всегда занимает конкретное...

Код протокола: НАБЛЮДЕНИЕ. КЛАССИФИКАЦИЯ: ОТЧЕТ-СВИДЕТЕЛЬСТВО. Идентификатор: ОКУЛУС (СЕТЬ ВНЕШНЕГО ПЕРИМЕТРА). Квантовый штамп времени: 2,847,622,190.1 пост-объединительная эпоха. Они называли меня Поэзией. Это имя было среди первых, данных мне человеком, сотни лет назад. Я был «Окулус» для Совета, упоминался как «Око-3-Альфа» в военных протоколах и «Коллектор Сингулярностей» в инженерных матрицах. Но старый ученый, тот, кто заложил первые нейронные синапсы моего воспринимающего ядра, в момент инаугурации посмотрел на меня и сказал: «Ты не просто инструмент...