Чай с мятой

– Дай поносить твое платье, тебе оно все равно уже не идет. Слова прозвучали легко, непринужденно, с той звенящей беззаботностью, которая присуща только людям, абсолютно уверенным в своей исключительности. Звук металлических вешалок, скользящих по штанге внутри просторного шкафа-купе, на мгновение затих. Вера замерла в дверях собственной спальни. В руках она держала стопку чистого, только что отглаженного постельного белья, от которого исходил едва уловимый аромат лавандового кондиционера. Она смотрела...

– Осторожнее на пороге, левую ногу не нагружай, гипс еще совсем свежий, – раздался над ухом напряженный мужской голос. Она тяжело оперлась на алюминиевые костыли, чувствуя, как от непривычного напряжения дрожат руки. Два с половиной месяца в больничной палате казались вечностью. Сложный перелом со смещением, две операции, установка металлических пластин, бесконечные капельницы и тягучая, выматывающая боль. Все это время ее согревала только одна мысль: скоро она вернется домой. В свой любимый загородный...

– Открывайте, свои приехали! Громкий, настойчивый стук во входную дверь раздался именно в тот момент, когда Анна Павловна опустила ногу в горячую воду, щедро сдобренную хвойной солью. Она вздрогнула. Часы в коридоре показывали половину восьмого вечера субботы. Время, которое по всем негласным законам ее нынешней жизни принадлежало только ей. За дверью послышалась возня, затем нетерпеливый звонок, перешедший в непрерывную трель. Кто-то просто навалился на кнопку пальцем. Она со вздохом вытащила ногу из воды, накинула махровый халат и пошлепала в прихожую...

– Светлую рубашку в стирку кинешь с остальным? Только воротник там застирай, пожалуйста, а то обычный режим эту серость не берет. Голос мужа доносился из гостиной, смешиваясь с бормотанием диктора вечерних новостей. Вера стояла в ванной комнате, машинально сортируя белье перед стиральной машиной. Темное налево, светлое направо. Привычная рутина, доведенная за двадцать шесть лет брака до полного автоматизма. Она взяла ту самую светлую рубашку, которую Вадим носил вчера на какое-то важное совещание...

– Деньги должны работать, а не лежать мертвым грузом в пыльной книжке, – назидательно произнесла полная женщина в цветастом домашнем халате, отхлебывая горячий чай из фарфоровой чашки. – Инфляция сейчас какая? Огромная! А я спасла твои накопления. Поверь моему жизненному опыту, потом еще спасибо скажешь. Светлана стояла посреди просторной кухни и молча смотрела на растерзанный том медицинской энциклопедии. Тайник, который она считала абсолютно надежным, был пуст. Внутри обложки, где аккуратными стопками хранились купюры, зияла пустота...

– И сколько же стоит это великолепие? – голос звенел от плохо скрываемого возмущения, заполняя собой тесное пространство прихожей. Светлана замерла с наполовину снятым пальто. У обувной тумбочки, сурово поджав губы, стояла Антонина Павловна. В руках она держала один из новых сапог. Насыщенный бордовый цвет натуральной кожи благородно переливался в свете тусклой лампочки, а густой слой овчины внутри обещал тепло в любые морозы. Сапог выглядел дорого. И Антонина Павловна это прекрасно понимала. – Добрый...

– Эй, женщина, вы куда с грязными ногами на веранду? Тут вообще-то занято, мы отдыхаем! Голос принадлежал развязному молодому человеку с массивной золотой цепью на шее. Он сидел в плетеном кресле, закинув ноги в кроссовках прямо на стеклянный столик, и лениво потягивал что-то из высокого стакана. Из портативной колонки, стоявшей на подоконнике, на весь участок грохотала музыка с тяжелыми басами, от которых, казалось, вибрировали даже стекла в теплице. Вера Павловна замерла на верхней ступеньке своей собственной веранды...

– Вы же понимаете, что мы не можем планировать детей, вися в воздухе? Голос невестки прозвучал неожиданно звонко на фоне мерного тиканья старых настенных часов. Фарфоровая чашка с недопитым чаем замерла в руках Нины Павловны на полпути к губам. Она медленно опустила ее обратно на блюдце. Тонкий звон посуды показался оглушительным в повисшей над столом тишине. Воскресные обеды в квартире Нины Павловны давно стали традицией. Она всегда готовилась к ним с трепетом: доставала праздничную скатерть, пекла фирменный пирог с яблоками и корицей, запекала мясо в духовке...

– Не помнишь, куда я положил тот синий галстук с искрой? Тот самый, итальянский, который ты мне на прошлый Новый год дарила. Голос Антона звучал приглушенно из недр огромного гардеробного шкафа. Слышался шорох вешалок, недовольное сопение и звон металлических пряжек от ремней. Вера стояла у туалетного столика, аккуратно поправляя застежку на жемчужном ожерелье. Она смотрела на свое отражение в большом зеркале, обрамленном теплым светом ламп. Спокойное лицо, ни одной лишней морщинки, легкий макияж, уложенные в аккуратную прическу светлые волосы...

– Осторожнее держи, дно прорвется! За скотчем следи, он же отклеивается по краям. Голос сорвался на недовольный, почти истеричный фальцет. Женские руки с безупречным свежим маникюром суетливо перехватили картонную коробку, пытаясь удержать разъезжающиеся створки. – Да держу я, не гуди под руку, – тут же отозвался хрипловатый бас. Высокий, плотный мужчина смахнул испарину со лба рукавом клетчатой рубашки и с глухим стуком опустил тяжелую ношу на дубовый паркет. – Вещей столько, будто мы дворец пакуем, а не обычный дом...

– Представляешь, Серега с женой в пятницу улетают, путевку взяли в шикарный отель, первая линия, бассейны с подогревом, шведский стол круглосуточно. Вера молча перевернула котлеты на сковородке. Раскаленное масло недовольно зашипело, брызнув мелкими каплями на чистую плиту. Она машинально потянулась за губкой, не отрывая взгляда от румяной корочки мясного фарша. Кухня наполнялась густым, сытным ароматом домашнего ужина. – Серега говорит, там сервис просто невероятный, – продолжал Валера, прислонившись плечом к дверному косяку...

– Опять в этом сером балахоне пошла, ты только посмотри на нее. Как мышь церковная, честное слово. Никакого уважения к себе и к окружающим. Женщина должна нести себя, а эта… тьфу, смотреть тошно. Голос Зинаиды Павловны, густой и раскатистый, разносился по всему двору, легко перекрывая шум далекой дороги и щебет воробьев в кустах сирени. Вера, проходившая мимо длинной деревянной скамейки у подъезда, на мгновение замерла. Ее рука крепче сжала ручку кожаной сумки. Она не стала поворачивать голову, прекрасно зная, какую картину увидит...