Добро Спасет Мир

Олегу исполнилось шесть в тот день, когда отец впервые построил ему «руль». Конечно, это был не настоящий механизм, а всего лишь старая эмалированная крышка от кастрюли, прибитая ржавым гвоздем к широкому древесному обрубку, который отец туго зажал между стволами раздвоенной березы во дворе. Для любого взрослого это выглядело бы грудой мусора, но для Олега, смотревшего на конструкцию снизу вверх, это был сверкающий, мощный «руль MAN’а», точь-в-точь как у дяди Паши. Отец долго возился с «коробкой...

Утро на автомойке начиналось как обычно: пахло дешёвым кофе и авто-химией. Рутину нарушил низкий, сытый рокот мотора: в открытые ворота медленно, по-хозяйски вползла дорогая иномарка. Это был новенький «Лексус», чёрный, как обсидиан, в максимальной комплектации — «полный фарш», как говорят в таких случаях. Автомобиль всем своим видом кричал о статусе, мгновенно превращая старенькие боксы мойки в декорацию для своего блестящего выхода. Дверь водителя распахнулась, и на влажный бетон ступила нога в дорогой брендовой обуви...

Утро началось не с кофе, а со скандала и тяжёлого запаха табачного дыма, который, казалось, пропитал уже не только шторы, но и само время в этой квартире. Это была не первая ссора, не вторая и даже не десятая — это был бесконечный, заевший винил одной и той же пластинки. Отец, Валентин Петрович, уже не кричал. Он просто налился густой, нездоровой краснотой, пыхтел, как закипающий чайник, и, махнув рукой, вышел на балкон, плотно прикрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Мама тут же перехватила эстафету, но ее оружием был не гнев, а вязкое, липкое чувство вины...

Отец Артемий разгладил тяжелую парчу ризы, но привычное движение не принесло успокоения. Каждое отпевание, даже спустя пять лет служения, ложилось на его плечи не благодатным грузом, а свинцовой плитой. Его руки, когда-то твердые и уверенные, теперь едва заметно подрагивали, завязывая тесемки поручей. Глубоко внутри, там, где молитва должна была вытеснить мирские страсти, жила память о той единственной встрече со смертью лицом к лицу, которая перечеркнула всё. Он носил эту память как старый шрам, который тянет и ноет на погоду...

Вечер в их крошечной съемной квартире всегда пах жасминовым чаем и спокойствием. Свет от лампы под желтым абажуром падал на стол мягким, густым пятном, выхватывая руки Олега, сжимающие кружку. Он смотрел на нее с той особенной, чуть прищуренной улыбкой, от которой у Кристины внутри разливалось тепло, и тихо спросил: «Сколько детей ты хочешь?». Кристина, грея ладони о горячий фарфор, сделала вид, что задумалась, хотя ответ жил в ней годами. Она лукаво склонила голову, растягивая паузу, словно пробуя будущее на вкус...

С самого рассвета стеной валил липкий, тяжёлый снег, больше похожий на сырую муку, чем на зимнее чудо. Просёлочная дорога, и без того едва различимая, исчезала на глазах, стирая границы между обочиной и полем. В этой бесконечной белой пустоте их старенькая иномарка казалась единственной живой точкой на горизонте, беспомощной и одинокой. Игорь вцепился в руль так, что побелели костяшки; он не вёл машину, он вёл бой, отвоёвывая у стихии каждый метр. Внутри салона царила гнетущая тишина, разбавляемая лишь надрывным скрипом дворников и шорохом шин...

— Мам, я не могу сейчас, я опаздываю! — Людмила прижала телефон плечом к уху, отчаянно дергая молнию, она заела, вгрызлась в подкладку, и от этого мелкого, гадкого препятствия внутри мгновенно закипела горячая волна. — Людочка, да я только сказать… Сердце опять с утра давит, как обручем, и в боку колет, может, погода меняется… — Мам, в вашем возрасте у всех что-то болит! — выдохнула Людмила, наконец вырывая молнию с «мясом». — У меня тоже голова раскалывается, я же не звоню по этому поводу каждому встречному...

Снег ложился на асфальт неохотно — будто заранее извинялся за то, что вообще решился упасть. Он не был ни пушистым, ни сверкающим: едва касаясь земли, сразу темнел, мок, расползался липкой кашей, пропитанной гарью и копотью. Казалось, сама природа не хотела иметь ничего общего с этой серой зимой. Город жил в предпраздничной новогодней суете — но как-то без радости, по инерции. На витринах мигали дешёвые гирлянды, в окнах кафе висели бумажные снежинки, где-то на фонарях мерцали огоньки, которые должны были согревать, но почему-то только подчёркивали холод...

Дождь шёл уже третий день подряд — без пауз и передышек, словно кто-то там, наверху забыл закрыть кран. Капли били по стеклу ровно и настойчиво, и в этом стуке слышалась своя музыка. Но не та, что зовёт танцевать, а та, под которую грустят и думают. Небо висело низко, стирая разницу между утром и вечером, и казалось, что время не идёт — просто тянется, медленно и однообразно. За окном темнела деревня. Яблони у забора опустили ветви, листья сползали в грязь и липли к земле. Дорога за оградой превратилась в глинистую кашу — хлюпала под ногами, и по ней вряд ли кто-то пошёл бы просто так...

Оля медленно и неуклюже снимала перчатки, будто пальцы ей больше не принадлежали. После операции руки дрожали так, что хотелось спрятать их в карманы, но лицо оставалось ровным, собранным, почти холодным — как маска, привычная за годы. Она только что сделала работу, где один неверный миллиметр мог стоить человеку жизни. Тамара крутилась рядом. Стройная, подвижная медсестра, с глазами, которые замечают всё, она шептала: — Олечка… вы же волшебница, честное слово… я таких рук в жизни не видела. В её восхищении не было лести — только искренний, чуть детский восторг, который невозможно сыграть...

Сегодня в моде — всё. Платья и татуировки, улыбки и походка, интерьер кухни и цвет ногтей. И, как ни странно, вместе с этим в моду попали животные — не как живые существа, а как часть образа. Мир будто решил: если уж заводить собаку, то пусть она “подходит” — к сумке, к статусу, к ожиданиям. И в этой новой реальности собачье сердце всё чаще оценивают не по теплу, а по цене. Всё теперь просчитывается заранее: порода, родословная, редкость окраса, перспективы на выставках, стоимость щенка и даже будущая выгода...

6:45. Будильник зазвенел так резко, будто кто-то ворвался в комнату без стука. Татьяна просто открыла глаза — не вскинулась, не потянулась, не вздохнула счастливо. Она лежала и смотрела в серый потолок, как в пустоту. Под одеялом было тепло, маленький островок, а за его границей начинался холодный мир. Спала она в старом джемпере — не потому что так уютно, а потому что так привычнее: в доме было зябко. Джемпер пах бабушкиным мылом и временем, как вещи из прошлого, которые держат тебя на плаву. Рассвет за окном был сырой и тусклый, он не входил в комнату — он просачивался...