Алиса Кузнецова | Женская сторона души

— Я зарабатываю — значит, решаю, — сказал он как-то за ужином, не повышая голоса, почти буднично. Лена тогда не ответила. Она как раз размешивала чай и смотрела, как в кружке крутится ложка. Слова вроде бы не были новыми. Он и раньше говорил что-то похожее — другими формулировками, но с тем же смыслом. Просто в этот раз он произнёс это прямо. Они поженились шесть лет назад. Сначала всё казалось простым: он строит карьеру, она в декрете. Потом ещё один декрет. Потом подработка из дома — тексты для сайта, немного бухгалтерии для знакомой фирмы...

— Дим, можешь встать к Артёму? — Лена стояла в дверях спальни, держась за косяк побелевшими пальцами. Голос её был тихим, чтобы не разбудить мужа резко, но в нём уже звенела та самая усталость, которая не проходит после короткого забытья. — Он опять проснулся. Кажется, мокрый и, наверное, испугался чего-то. Я уже не могу... На часах было 4:17. Дима даже не открыл глаза. Он только глубже зарылся лицом в подушку, и его голос прозвучал глухо, с нотками раздражения: — Лен, ну ты чего начинаешь? Сама посуди: мне в девять на работу...

Прошло пять лет. Пять лет — это тысяча восемьсот двадцать пять дней. Если считать по утрам, когда просыпаешься и первая мысль не о ней. Если считать по вечерам, когда засыпаешь и не прокручиваешь в голове старые разговоры. Если считать по праздникам, когда телефон молчит, и ты вдруг понимаешь, что уже не ждёшь. маме Сначала было больно. Так больно, что я просыпалась ночью и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри что-то пульсирует — тёмное, тяжёлое, живое. Потом стало привычно. А потом стало тихо...

Я случайно узнала, что мама рассказывала родственникам свою версию того, почему она вдруг резко перестала со мной общаться. Тётя Зина позвонила вечером, когда я уже заваривала чай и собиралась читать. За окном моросил серый ноябрьский дождь, в комнате горел торшер, и было почти уютно. Почти спокойно. Телефон завибрировал на краю стола, и я, увидев имя тёти, улыбнулась — мы не общались пару недель. Но голос у неё был осторожный, почти заговорщический. Так говорят, когда знают больше, чем стоит рассказывать, но не могут не поделиться...

— Ты могла бы быть помягче, — сказала мама, не глядя на меня. — Он старается. Я тогда стояла у окна на её кухне и смотрела во двор. Всё было как обычно: облезлая скамейка, соседка с пакетом из «Пятёрочки», чья-то собака тянет поводок. Обычный вечер. Обычная кухня. Чайник шумит. Ничто не предвещало. — Мам, я не обязана его любить, — ответила я. — Я просто не хочу, чтобы он решал, как мне жить. Она резко поставила кружку на стол. Не швырнула — просто поставила. Но так, что ложка звякнула о блюдце. — Вот именно...