Дневник я-так

Дорогой, дневник. Сегодня ужасная погода — вроде бы весна, а снег метет так, будто конец сентября. Хлещет в лицо, ветер сбивает с ног, и мир кажется серым и неуютным. Но знаешь что? На душе у меня самая настоящая весна. Солнечная, звонкая, вдохновляющая до мурашек. Я чувствую: скоро начало чего-то нового и прекрасного. Скоро начало новой жизни. На старой работе осталось отработать ровно семь дней. Всего семь. Я слишком долго шла к этому — через утреннюю тяжесть, через «надо», через «потерпи еще немного». А теперь… теперь я словно стою на краю пропасти, но не страшно, а крылья за спиной. Знаешь это чувство, когда вот-вот взлетишь? Я люблю шить, правда, искренне люблю. Люблю, когда ткань оживает в руках, когда игла выводит строчку, как поэт выводит стихи. Но только не здесь. Не в этой организации, где каждый стежок — клетка, а нитки пахнут не свободой, а чужими правилами. Скоро я выйду за дверь — и больше не оглянусь. Буду пить утренний кофе не торопясь, слушать музыку на полную, шить то, что поет внутри, а не то, что приказали. Буду дышать. Буду жить. Буду самой собой — той, которую я теряла среди чужих лекал и бесконечных дедлайнов. И пусть за окном метель. Внутри меня — весна. Внутри меня — ветер перемен. Внутри меня — свобода, такая огромная, что сердце замирает от счастья. Твоя я-так, которая распахнула окно в новую жизнь и не боится, что влетит снег.

Дорогой дневник. Бывают дни, когда дар речи — это проклятие, а язык — предатель. Сегодня утром порог нашего ателье переступил начальник. Спросил, как дела. Я, светясь добротой и искренней заботой, сообщила, что всё прекрасно, поинтересовалась его здоровьем и — от чистого, замечу, сердца — добавила, что выглядит он так себе. А именно: хреново. Отекшее лицо, синяки под глазами, шапка набекрень. Я не хотела его обидеть. Просто правда была слишком очевидна, чтобы её игнорировать. Он ответил коротким «нет» и поинтересовался, не охренела ли я случайно. Зачем приходил — загадка века. Но ретировался стремительно, как горный баран, и более не показывался. Дальше — больше. В обед к нам пожаловал знакомый, который теперь обедает у нас чаще, чем дома. И в самый разгар трапезы в дверях возникла сотрудница из соседнего кабинета. Вся такая деловая, с горящими глазами, и выдаёт: — Мне сказали, что у вас здесь приятный мужчина. Он у вас? Я моргнула. Обвела взглядом комнату. Честно ответила: — Не знаю. У нас только Женя. — Он мне и нужен. Мне нужно унести восемь мешков с вещами, — сказала она тоном человека, который нашёл наконец героя своего романа. Только когда Женя ушёл вместе с ней, до меня дошло, почему он так странно на меня посмотрел. Мы с напарницей потом рыдали от смеха так долго, что заболели животы. Я правда не хотела его обидеть. Просто в моей вселенной приятный мужчина выглядит немного иначе... Мораль: иногда лучше просто сказать «доброе утро» и замолчать на весь день. Твоя я-так, которой иногда нужно думать, что произносишь вслух...

Дорогой дневник. Что ж, понедельник настал. Горловина сделана. Просто подгибка, и пусть мир катится в тартарары. Надпись на правой полочке чёрными нитками готова. Рузвельт сказал: «Do what you can, with what you have, where you are.». Знаешь, в субботу я думала — это шизофрения или старость? А сегодня мне кажется, я поняла. Это не шизофрения. Потому что шизофрения — это когда голоса в голове спорят, покупать ли кофту за 1900 рублей. А у меня голос один, и он сказал: «А давай-ка её сошьём из тех лоскутов, что пылятся с лета». И я послушалась. И не старость. Потому что старость — это когда перестаёшь что-то хотеть. А я хочу. Хочу, чтобы мои обрезки футера не лежали мёртвым грузом, а жили. Да, она может полинять при первой стирке. Но знаешь что? Хоть раз я в ней куда-нибудь схожу. Кофту запечатлела. Себя — тоже. И пусть весь мир жмёт кнопку «Купить», а я буду сидеть с иголкой и вышивальной машиной. Это не распад личности. Это сборка. Твоя я-так, которая наконец разобралась: она не стареет и не шизофреник. Она просто стала человеком, который делает вещи своими руками. Потому что это и есть «там, где ты есть». 😌

Дорогой дневник, сегодня в шесть вечера я сказала себе: «Хочу новую кофту». Открыла Wildberries, и мне сразу попалась классная — с асимметрично разрезанными полочками, всего за 1900 рублей. И тут меня осенило: у меня же есть пять лоскутов футера! Я брала их когда-то за 600 рублей килограмм — там лоскуты по 1,5 метра на метр. А в комплекте с ними шла кулирка — полоски 30 см на 1,5 метра. И я решила сшить белую кофту с рукавом три четверти, с чёрным кашкорсе на горловине, рукавах и поясе. Сейчас она почти готова. Осталась только горловина. В понедельник вышью на правой полочке какой-нибудь узор или надпись чёрными нитками — и будет почти идеально. Почти. 😅 Если опустить то, что она может полинять при стирке. Но это пустяки. Зато хоть раз, но я схожу в ней куда-нибудь. А потом я задумалась. Вместо того чтобы просто нажать «купить», я достаю лоскуты, строю выкройки, подбираю кашкорсе, мучаюсь с горловиной… А ещё недавно купила себе две очищающие маски для лица, патчи и два крема с ретинолом — дневной и ночной. С одной стороны — я храню обрезки ткани и шью из них одежду, как в прошлом веке. С другой — начала омолаживать лицо.🤔 И теперь я сижу и думаю: это шизофрения или старость? Может, я просто старею, раз собираю лоскуты и шью вместо того, чтобы купить готовую вещь? А может, это шизофрения — изобретать велосипед из обрезков, когда всё продаётся за 1900 рублей с доставкой на дом? Короче, доделаю горловину, вышью что-нибудь интересное — и посмотрю в зеркало. И на кофту. И на себя в ней. Заодно запечатлю кофту здесь. Твоя я-так, которая ещё до конца не разобралась — стареет она или всё-таки просто немного с приветом. 😌

Дорогой дневник, сегодня я вспомнила удивительную историю из детства. Папа строил дом. Сам. Каждый кирпич, каждая щепка, каждая капля пота — всё его. И вот, когда мы наконец въехали, стены внутри были просто побелены. Белые, чистые, гордые. Папа ходил по комнатам и дышал грудью: «Я построил этот дом!». Он был счастлив. А на лестнице, ведущей с первого этажа на второй, жила ОНА. Тёмная точка. Размером с маковое зёрнышко. Недокрашенная, незаштукатуренная, одинокая. Папа её просто не заметил, когда белил. Устал, наверное. Но я заметила. Мне было лет пять. Я стояла на лестнице, смотрела на эту точку и чувствовала: она меня зовёт. Она смотрит на меня и говорит: «Почеши». Я почесала. Три раза. На следующий день точка стала чуть больше. Я почесала ещё три раза. Точка стала ещё больше. И понеслось. Каждый день, спускаясь или поднимаясь, я останавливалась. Палец вперёд — и раз, два, три. Дыра росла медленно, но верно. Как сталагмит, только наоборот. Как моя уверенность в том, что я делаю что-то важное. Я же не просто так стены долблю, я искусство создаю! Ну, или клад ищу. Или тоннель рою на всякий случай. Родители ничего не замечали. Ну подумаешь, маленькая дырочка. Ну подумаешь, чуть больше. Ну подумаешь, уже палец влезает. А может и замечали, но молчали... Я стала хитрее. Я поняла, что если долбить по миллиметру в день, никто и не заметит. Это был мой первый осознанный опыт конспирации. Я — Джеймс Бонд. И всё шло по плану, пока однажды... Мама шла с первого этажа на второй. Я стояла на своём посту и самозабвенно скребла стену. Я так увлеклась, что даже не слышала шагов. Я была в трансе. В дзене. В стене. Мама остановилась на ступеньке ниже. Смотрит. Молчит. Я чувствую взгляд спиной. Обернулась. Палец торчит из стены. Мы смотрим друг на друга. И тут мама выдаёт: — А-а-а... Вот оно что. Оказывается, у нас тут дятел завёлся. Я молчу. Палец в стене. — Ну-ка вынь палец из папиной гордости. Я вынула. В стене осталась дырка. Мама посмотрела на неё, потом на меня, вздохнула и пошла дальше. Но перед уходом бросила: — Загадка разгадана. Теперь буду знать, кого кормить, чтобы стены не грызла. Я осталась одна. С дырой. Мы смотрели друг на друга. Я — на неё, она — на меня. Это была наша тайна. Прошло много лет. Мы затеяли ремонт. Сняли обшивку со стен на лестнице — и я увидела ЭТО. Моя дыра. Она была там. Всё это время. Она ждала меня. Я даже царапнула её один разочек. За годы она не изменилась. Настоящий меленький кратер. Но в детстве она казалась мне больше. Я стояла и смотрела на неё. И вдруг поняла: это же я! Я вся в этой дыре! Моё упорство, моя целеустремлённость, моя детская вера в то, что если долбить стену каждый день по три раза — что-то да выйдет. И вышло! Я позвала маму. — Мам, иди сюда! Помнишь? Мама посмотрела и улыбнулась. Мы посмеялись. Потом пришёл папа. Посмотрел. Вздохнул. Достал телефон, сфоткал. Сказал только: — Молодец. Есть пробивная способность. Дыру, кстати, снова зашили. Под обшивку. Но я знаю, что она там. Она ждёт. Вдруг когда-нибудь я снова захочу оставить след в истории. Буквально. Твоя долго не писавшая новых историй я-так. ❤️

Дорогой дневник, бывают в жизни спектакли, на которые никто не покупал билеты. Дешёвые драмы. Они играются в квартирах с потертыми коврами и на кухнях, где давно не мыли чайник. Герои — не герои. Просто люди в костюмах, которые им не идут: «Обиженной», «Ушедшего», «Того, Кто Все Понимает». Они играют. Сцены разлуки репетированы до тошноты. Сцены ревности отточены, как удар ножом. Каждое «уходи» и каждое «прости» падает на пол с глухим, бутафорским стуком. Они кричат и плачут по тексту, но глаза у них при этом сухие и усталые. Глаза, которые уже не могут выплакать настоящих слёз, потому что настоящие — остались там, за кулисами, в той реальности, где они просто люди, а не персонажи плохой пьесы. Иногда, в антракте между ссорой и примирением, один из них вдруг смотрит на другого и видит. Видит не роль, а человека. Того, кто боится тишины. Того, кто носит этот нелепый костюм, потому что не знает, как ходить без него. И в этот миг хочется сорвать все маски, все эти картонные доспехи, и закричать: «Стоп! Мы же не ЭТО!» Но реплика уже произнесена. Занавес не опустится. Игра продолжается. Они целуются «нежно, насколько могут». Вытирают друг другу щёки — не от слёз, а от их театрального подобия. Им надо плакать, но они улыбаются. Горько, по-взрослому. Они играют ужасно. Неубедительно. Фальшиво. Они путают слова, сбиваются, говорят совсем не то, что чувствуют. Их игра — сплошное «не попадание в образ». Но любят они — по-настоящему. Не по сценарию. Потому что это — единственное, что осталось нетронутым, под всеми этими слоями грима и текста. Любят так, как дышат: иногда с перехватом, иногда глубоко и спокойно, но всегда — обязательно. Это любовь в том, как один накрывает другого одеялом, когда тот уже уснул. В том, как в холодильнике всегда стоит баночка с тем самым соусом. В том, как после самого страшного, самого финального «всё кончено», они всё равно не могут заснуть в разных комнатах, потому что одиночество вдруг становится громче любой ссоры. И, наверное, если бы у этой вселенной можно было что-то попросить, то просьба была бы одна: пусть в самом конце, когда упадет занавес и смоется весь грим, эти двое уставших, израненных, настоящих человека обернутся и увидят не персонажей, а друг друга. Чтобы один из них, сдавшимся шёпотом, сказал: «Ой, смотри. Это же мы. И мы — дома». Чтобы другому не нужно было ничего отвечать. Только кивнуть. Потому что это — единственная правда, ради которой стоило отыграть все эти бесконечные, нелепые, такие болезненно знакомые сцены. Твоя Я-так, откладывающая сценарий в сторону.

Кандидат в Деды Морозы: утренний дозор Дорогой дневник, сегодняшнее утро началось настолько обычно, что даже чай заварился без капризов. До метро меня довез папа — нам по пути. Приехала, вышла из машины. И тут же уперлась в первую дилемму дня: метро было закрыто. Стою в предрассветной тьме, освещенная лишь тусклым светом фонаря, переписываюсь с новым другом. И тут мой взгляд цепляется за человека со светлыми волосами. В голове, без всякого предупреждения, возникает идея кристальной чистоты. Делюсь озарением с другом: «Хочу быть Дедом Морозом». Он, человек логики, тут же парирует: «Чтобы работать раз в год?» «Ага»,— отвечаю я, солидно кивая самой себе в темноте и мысленно примеряю на себя красный кафтан. Тут таинственный незнакомец подходит ближе, и картина проясняется. Это был бомж. Высокий, закутанный в пятнадцать слоев одежды, так что не поймешь, где тут человек, а где просто свитер. Но главное — его волосы. Длинные, седые и, скажем так, прожившие очень насыщенную жизнь. Ну, представь Деда Мороза, который проиграл в суде Снегурочке и теперь заливает горе в ближайшем подвале. Эффект был, скажем так, натуральным. Мой мозг завершает анализ. Пишу сообщнику: «Слушай, у меня тут выстроилась логическая цепочка». Он:«Погоди, я еще не проснулся». «Поздно»,— отрезала я, чувствуя тяжесть гениальной догадки на своих плечах. Пока я увлеченно строила гипотезы, ключевой свидетель — дед-бомж — бесследно исчез. Паника! Пишу сообщение: «Подожди, я пошла искать бомжа». Ответ пришел мгновенно:«Что? Бомжа???» Некогда было объяснять! Метро с грохотом открылось. Я, как геройня шпионского боевика, ринулась вниз по лестнице. И вот он! Засветился! Украдкой делаю фото для криминального досье и делюсь своим умозаключением: «Знаешь, я подумала... Если Дед Мороз работает раз в год, а остальное время, он что, бомжует? Я, получается, встретила настоящего Деда Мороза?» Его ответ заставил меня задуматься о социальной несправедливости в волшебном мире: «Нет, я думаю, он бригадир и управляет эльфами, которые делают игрушки». «Звучит ужасно, как будто он рабовладелец», — возмутилась я. «Да.Согласен», — легко сдался он. «Давай он просто будет тогда честным бомжом. Это этичнее?»— предложила я, восстанавливая его доброе имя. Вот так, дневник. Сегодня я не просто ждала метро. Я провела криминально-фольклорное расследование и встретила Деда Мороза в его внесезонном амплуа. Возможно, у него просто отпуск. Или, может, подарки в этом году будут с особым, бродяжьим шармом? С верой в чудеса и повышенной бдительностью Твоя Я-так.

Протокол отмены. Дневник, Иногда безысходность пахнет так знакомо, что её хочется вдохнуть полной грудью, даже зная, что она отравит тебя насмерть. Сегодня утро началось с обрыва. Я уснула с телефоном в руке, переписываясь с тем, кто стал тихим убежищем, а проснулась, будто меня выкинули из сна. Телефон, почти мёртвый, лежал на подушке, как последний свидетель ночи. Я вдохнула в него жизнь от розетки, отутюжила вещи — ритуалы обычного утра, за которыми пряталась тревога. И решила вернуться в сон, доспать оборванную ночь. И тут я увидела. Мой голосовой ассистент… ответил на чей-то звонок. Перезваниваю. Смотрю на номер — и по спине бежит тонкий, острый холод, будто по коже провели кончиком ножа. «Алло, ты где?» — голос в трубке. Медовый и опасный, как тёплый яд. «Дома». «Тебе нужно куда-нибудь?» «Нет». «Тебе нужно куда-нибудь ехать?» — настаивает он. «Нет, не нужно», — снова говорю я, уже понимая, что лгу самой себе. «Сейчас приеду». «Хорошо». Одеваюсь. Подвожу глаза. Выхожу за дверь — и уверенность растворяется в холодном воздухе, как пар от дыхания. Четыре месяца. Четыре долгих месяца назад я увидела на экране его телефона «моё солнышко». Четыре месяца назад я отправила ему последнее сообщение и поменяла замок, словно это могло запереть память. Четыре месяца назад его вещи уехали с курьером, а ко мне приходили оперативники с вопросами, на которые у меня не было ответов. Иду. Скользко. Думаю: может, это мираж, и он не приедет? Захожу в магазин, покупаю стакан латте и жвачку «Орбит» без сахара. Как в той песне, которую я часто слушала, когда мир ещё был простым. Стою у полки, смотрю в пол. Мысли несутся вихрем, и я не могу поймать ни одну — только чувствую, как земля уходит из-под ног. «Привет». Поднимаю глаза. Он. Настоящий. Такой ненавидимый и такой… родной, как шрам на собственной коже. «Привет», — отвечаю я. Он берет меня за руку, и его пальцы помнят форму моей ладони. Мы идем к машине. Я пишу: «Убей меня. Я у него в машине». В ответ — мгновенный звонок: «Ты там добровольно?» «Да». «До скольки ты планируешь там быть?» «До двух». «Если ты не позвонишь и не скажешь, что всё хорошо, я подниму на уши всех». «Спасибо». Сажусь в машину. Едем просто в никуда, в серую дымку. Он рассказывает про долги, про то, что через неделю уходит на СВО. Во мне рвется крик: «Останься!», но я сжимаю зубы. Он взрослый. Он должен сам. Это больно. Это страшно, как смотреть в тёмную воду. «Как дела у солнышка?» — спрашиваю я, и сама ненавижу себя за этот шёпот. «Ты не понимаешь, она меня приворожила. Я сейчас поеду в церковь». «Ты мне не веришь?» «Нет». «Зря! Я правду говорю! Я сам видел — соль, моё фото…» «Хватит, пожалуйста». «За что ты меня любишь?» Я молчу. За что? За то, что он — мой персональный ад. За то, что мой больной мозг, моя дурацкая натура всё ещё хочет его спасти. Он кладёт голову мне на плечо, берёт мою руку в свою. Зачем? Его запах… резкий, ни с чем не спутаешь. Пахнет домом, которого нет, и всеми снами, что не сбылись. «Я скучал», — говорит он. «Так скучал, что пропал? Завёл любовницу? Врал?» «Да я же говорю, меня приворожили. Нам нужно расписаться». «Я не буду тебя ждать. Если уйдёшь — знай, я не жду». «Твоё право. Но я знаю, что ты меня дождёшься». Его самоуверенность всегда меня завораживала, как пламя мотылька. А потом мы целовались. Долго. Очень долго. Это был поцелуй-самоубийство, поцелуй-воскрешение, поцелуй-прощание. В какой-то момент я сказала: «Увези меня домой». Он увез. Я попросила остановить у магазина. Зашла, позвонила, сказала, что всё в порядке. Купила молока и пошла домой. Мне уже не было холодно. Не было страшно. Я получила свою дозу. Мне было просто кайфово. Я почувствовала себя полным кувшином. Ну и пусть полным дерьма, но — полным. Твоя, пьющая яд как нектар, Я-так.

Что общего у майора и швейной машинки ? Здравствуй, дорогой дневник, сегодня был протокол допроса с последующим пошивом. День преподнес мне шедевр человеческой коммуникации, достойный изучения антропологами. Мне звонит Неизвестный Номер. Беру трубку. Голос — эталон казенности, тембр, прошедший двадцать лет совещаний в казенных учреждениях. —Алло. Здравствуйте. Вас беспокоит майор Крюков (фамилия, разумеется, изменена, я не ищу приключений). И начинается самое интересное. Мой мозг, этот верный паникер, запускает протокол экстренного оправдания. Он с лихорадочной скоростью перебирает архив моих прегрешений: от философского неодобрительного взгляда на участкового до потенциально противозаконного кроя брюк-клеш, которые, теоретически, могут спровоцировать общественные беспорядки. Внутренний диалог звучит так: «ЧТО? Кто? Я? Чем?» Сердце синхронизировалось с вибрацией телефона. Я, собирая волю в кулак, отвечаю: «Здравствуйте, слушаю вас?» Следует пауза. Такая глубокая, многослойная, полная служебного драматизма, будто он проверяет по какому-то секретному уставу, достаточно ли я напугана. И затем голос майора Крюкова совершает головокружительный кульбит из оперативного отчета в отдел заказов ателье. —А костюм можно у вас пошить? И вот что поразительно: будь он просто «Иваном», наш диалог занял бы ровно три секунды. «Здравствуйте, пошив костюмов?» — «Да, приедьте на замеры». Но он — майор. И этот факт он вбросил первым, как козырь. Как будто его звание — это скидка на услуги. Самое смешное, что ему даже не пришло в голову: а что, если бы он просто представился человеком, я бы отказала? Нет, конечно! Но он решил, что его статус — это магическое заклинание, которое гарантирует результат. Может, мне ввести в прайс пункт: «За использование звания не по назначению — наценка 50% за моральный ущерб»? Как же утомительно быть иногда мишенью для чьего-то стратегического идиотизма. С саркастическим придыханием, Твоя Я-так....

Ищу обязательства без секса. Обязательства, которые меня интересуют: —Выслушивать мои рассказы о том, как мне надоели странные указания начальства — Делить со мной третий кусок торта в полночь — Помнить, что я пью кофе с двумя ложками сахара — Слушать, как я ругаюсь на домашние дела, и делать вид, что это поэзия — Иногда просто молчать со мной на одном диване, когда оба устали — Видеть красоту в несовершенстве. Что не входит в обязательства: —Обсуждать, почему эти обязательства кажутся странными — Постельные сцены Требования: —Умение слушать (или делать вид) — Способность отличать Пушкина от Пелевина (или готовность научиться) — Понимать, что иногда один взгляд стоит больше, чем тысяча объяснений Это не каприз. Это — манифест. Истинная близость начинается не в спальне. Она рождается в пространстве между словами: —В том, как кто-то замечает, что ты переставила книги на полке, и улыбается, понимая твоё настроение —В тихом «я понял», которое становится мостом. —В чашке чая, появившейся рядом, когда ты зашиваешь распоротый шов —В совместном молчании, которое не давит, а обволакивает теплом Физическая близость без этой предыстории — как финал книги с пропущенными страницами. Сюжет вроде ясен, но душа не откликается. Остаётся ощущение, что ты прочёл только аннотацию к чужой жизни. Если бы мимолётные связи были полезны для души, после них хотелось бы петь, а не смывать под душем ощущение собственной забытой где-то на полочке ценности. Мы бы выходили просветлёнными, как после медитации. А выходим — с желанием посмотреть старый добрый фильм. Поэтому фраза «для здоровья» — всего лишь удобная сказка для тех, кто боится настоящего. Я не против секса. Я против того, чтобы его превращали в валюту, где каждый жест имеет скрытый ценник: «Вот теперь, после трёх месяцев и семи букетов, вы можете претендовать на...» Когда-то это называлось просто — любовь. Не сделка, не обмен, а медленное созревание чувства, как спелое яблоко на солнце. Его нельзя сорвать зелёным — будет кисло и невкусно, и самое главное — ты никогда не узнаешь его настоящего сладкого вкуса. Возможно, мы так боимся этих «обязательств без секса», потому что они требуют настоящего мужества — быть уязвимым, быть рядом не тогда, когда легко и весело, а тогда, когда тихо и по-настоящему. Твоя Я-так (всё ещё верящая, что самые важные договорённости заключаются в пространстве между словами, где рождается та самая близость, ради которой всё и затевалось)