НЕВСЛУХ

15 тысяч. Ещё 15. И ещё. Семь переводов за три дня. Итого — 105 тысяч рублей. Деньги, которые мой муж Сергей спустил за неполные три недели, пока я, накачанная антибиотиками, лежала в инфекционном отделении. — Ты продал их всех? — мой голос сорвался на визг, хотя я изо всех сил старалась держаться. — Без моего ведома? Пока я в больнице была? Сергей сидел на кухне, вальяжно закинув ногу на ногу, и листал ленту в телефоне. Он даже не поднял на меня глаз. — Какого ведома, Ань? — он лениво зевнул. — Это мои собаки тоже...

Когда я открыла дверь, меня обдало запахом чужого, дорогого парфюма. На пороге стояли двое. Мужчина в сером костюме, с папкой под мышкой, и женщина — в бежевом пальто, которое стоило, наверное, как три моих пенсии. Я сразу поняла — опека. Сердце ухнуло вниз, будто провалилось сквозь гнилую доску пола в подпол. — Таисия Петровна? Нам нужно осмотреть условия проживания несовершеннолетних. Голос ровный, без эмоций, словно диктор объявляет прогноз погоды. Я отступила. Пустила. А что ещё оставалось делать?...

Звонок раздался в девять вечера, когда я мыла чашку из-под кофе. Одну чашку. Раньше их всегда было две. На экране высветилось: 'Степан'. Брат Ивана. Человек, который на похоронах не проронил ни слезинки, но деловито уточнял у распорядителя, входит ли обивка гроба в общий счет. — Завтра суд, — сказал он вместо приветствия. Голос был сухим, скрипучим, как несмазанная петля. — Надеюсь, ты понимаешь, что ловить тебе нечего. — Добрый вечер, Степан, — я старалась говорить спокойно, хотя пальцы, сжимавшие телефон, побелели...

В коридоре районного суда пахло хлоркой и дешевым табаком. Этот запах въедался в одежду, в волосы, оседал горечью на языке. Я стояла у обшарпанной стены, нервно теребя ремешок сумки, и смотрела на неё. Мачеха. Тамара. Даже имя у неё было какое-то тяжелое, грузное. Она стояла у окна в конце коридора, демонстративно курила, выпуская дым в приоткрытую форточку, хотя прямо над головой висел знак перечеркнутой сигареты. Ей было все равно. — Пришла всё-таки? — она обернулась, заметив мой взгляд. Выдохнула сизую струйку дыма прямо в мою сторону...

Я смотрела на этот проклятый пластиковый тест, лежащий на клеенке чужого кухонного стола. Две полоски. Яркие, четкие, беспощадные. Чужие две полоски. — Ну что? — Мария щелкнула зажигалкой. Пламя на секунду осветило её уставшее лицо, темные круги под глазами, прядь немытых волос, упавшую на лоб. Ей было двадцать три. Мне — тридцать восемь. Она сидела напротив меня в крохотной кухне съемной однушки в Бирюлево, где пахло жареной картошкой, дешевым стиральным порошком «Миф» и старой кошачьей мочой. За окном выли сирены скорой, где-то в соседней квартире орали друг на друга пьяные голоса...