НЕВСЛУХ

15 тысяч. Ещё 15. И ещё. Семь переводов за три дня. Итого — 105 тысяч рублей. Деньги, которые мой муж Сергей спустил за неполные три недели, пока я, накачанная антибиотиками, лежала в инфекционном отделении. — Ты продал их всех? — мой голос сорвался на визг, хотя я изо всех сил старалась держаться. — Без моего ведома? Пока я в больнице была? Сергей сидел на кухне, вальяжно закинув ногу на ногу, и листал ленту в телефоне. Он даже не поднял на меня глаз. — Какого ведома, Ань? — он лениво зевнул. — Это мои собаки тоже...

Когда я открыла дверь, меня обдало запахом чужого, дорогого парфюма. На пороге стояли двое. Мужчина в сером костюме, с папкой под мышкой, и женщина — в бежевом пальто, которое стоило, наверное, как три моих пенсии. Я сразу поняла — опека. Сердце ухнуло вниз, будто провалилось сквозь гнилую доску пола в подпол. — Таисия Петровна? Нам нужно осмотреть условия проживания несовершеннолетних. Голос ровный, без эмоций, словно диктор объявляет прогноз погоды. Я отступила. Пустила. А что ещё оставалось делать?...

Звонок раздался в девять вечера, когда я мыла чашку из-под кофе. Одну чашку. Раньше их всегда было две. На экране высветилось: 'Степан'. Брат Ивана. Человек, который на похоронах не проронил ни слезинки, но деловито уточнял у распорядителя, входит ли обивка гроба в общий счет. — Завтра суд, — сказал он вместо приветствия. Голос был сухим, скрипучим, как несмазанная петля. — Надеюсь, ты понимаешь, что ловить тебе нечего. — Добрый вечер, Степан, — я старалась говорить спокойно, хотя пальцы, сжимавшие телефон, побелели...

В коридоре районного суда пахло хлоркой и дешевым табаком. Этот запах въедался в одежду, в волосы, оседал горечью на языке. Я стояла у обшарпанной стены, нервно теребя ремешок сумки, и смотрела на неё. Мачеха. Тамара. Даже имя у неё было какое-то тяжелое, грузное. Она стояла у окна в конце коридора, демонстративно курила, выпуская дым в приоткрытую форточку, хотя прямо над головой висел знак перечеркнутой сигареты. Ей было все равно. — Пришла всё-таки? — она обернулась, заметив мой взгляд. Выдохнула сизую струйку дыма прямо в мою сторону...

Я смотрела на этот проклятый пластиковый тест, лежащий на клеенке чужого кухонного стола. Две полоски. Яркие, четкие, беспощадные. Чужие две полоски. — Ну что? — Мария щелкнула зажигалкой. Пламя на секунду осветило её уставшее лицо, темные круги под глазами, прядь немытых волос, упавшую на лоб. Ей было двадцать три. Мне — тридцать восемь. Она сидела напротив меня в крохотной кухне съемной однушки в Бирюлево, где пахло жареной картошкой, дешевым стиральным порошком «Миф» и старой кошачьей мочой. За окном выли сирены скорой, где-то в соседней квартире орали друг на друга пьяные голоса...

Мазда была красной. Не просто красной, а того глубокого, вишневого оттенка, который на фоне нашего серого, облупленного подъезда смотрелся как пощечина. 'Soul Red Crystal' — кажется, так называется этот цвет в рекламных буклетах, которые я когда-то листала, мечтая о другой жизни. Я стояла у окна, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и смотрела, как сестра паркуется. Она делала это уверенно, даже нагло, занимая сразу полтора места — единственные свободные пятачки асфальта среди сугробов мартовской грязи...

Ключ обжигал ладонь даже через ткань куртки. Я стояла перед дверью, которую сама же выбирала в каталоге ‘Леруа’ три года назад — венге, с хромированной вставкой, шумоизоляция класс ‘премиум’. Тогда мы с Костей шутили, что за такой дверью можно пережить ядерную зиму. Оказалось, ядерную зиму пережить можно. А вот развод — нет. — Девушка, вы заходить будете или так и будете мозолить глаза? — голос соседки снизу, Валентины Сергеевны, прозвучал как выстрел. Я вздрогнула. В подъезде пахло жареной картошкой и старой кошачьей мочой — вечный запах панелек на Ленинском...

Запах в коридоре реанимации был не таким, как в фильмах. Там обычно пахнет стерильной чистотой и надеждой. Здесь пахло старым линолеумом, хлоркой 'Белизна' и едва уловимым, но тошным душком вареной капусты, который просачивался из пищеблока даже сквозь закрытые двери. Я сидел на жестком пластиковом стуле, впившемся в спину. Стул был ярко-оранжевым, жизнерадостным. Издевательским. Напротив, на стене, висел плакат: 'Инсульт. Умей распознать вовремя'. Уголок плаката отклеился и подрагивал от сквозняка...

Лидия Петровна сжала ручку сумки так, что побелели костяшки. В зале суда пахло пылью, дешёвым кофе и чужим отчаянием. Она смотрела в спину зятя. Антон сидел прямо, расправив плечи, в новом пиджаке, который явно был ему велик в плечах, но узок в талии. 'С иголочки, — подумала Лидия Петровна. — Наверное, та самая купила. С премии'. — Прошу всех встать, — голос секретаря прозвучал как выстрел. Судья, женщина с усталым лицом и слишком яркой помадой, монотонно зачитала решение. Лидия Петровна слушала, но слова распадались на звуки...

Она стояла на пороге с тем самым бордовым чемоданом, который мы покупали три года назад в Турции. Помню, как она торговалась за него на базаре в Анталье, смеялась, примеряла соломенную шляпку. Сейчас она не смеялась. Я смотрел на её лицо — бледное, чужое, словно стертое ластиком — и понимал: всё кончено. В прихожей пахло её духами 'Шанель', которые я подарил на годовщину. Сладкий, приторный запах, от которого теперь мутило. — Ты серьёзно? — выдавил я. Голос был хриплым, как будто я молчал неделю...

Я смотрел на монитор и чувствовал, как по спине ползет липкий, холодный ужас. В дешевой пепельнице дотлевал окурок 'Петра', наполняя кухню едким сизым дымом, а в кружке с отбитой ручкой уже покрылся пленкой растворимый 'Якобс'. Но я не мог оторвать взгляд от экрана. Там, в зернистом цифровом шуме старой записи, была моя комната. Та самая съемная однушка в Медведково, куда я въехал восемь лет назад. Те же выцветшие обои в мелкий, тошнотворный цветочек. Тот же подоконник с желтым пятном от утюга. И в этой комнате танцевала девушка...

Дождь за окном роддома не прекращался третьи сутки. Он барабанил по жестяному козырьку, смывая пыль, грязь и, казалось, остатки моей прошлой жизни. Я стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу, и чувствовала, как внутри пульсирует глухая, тяжелая решимость. В пластиковом боксе сопел он. Мишка. Я назвала его так про себя еще на пятом месяце, когда он впервые толкнул меня под ребра — сильно, по-медвежьи неуклюже. По документам он был 'Плод мужского пола, заказ № 412'. По договору он стоил полтора миллиона рублей финальной выплаты и тридцать тысяч ежемесячного содержания...