Рассказы Марии

Огни в кафе «Луна» гасили выборочно — те, что над барной стойкой, уже погасли, и Соня видела, как бармен протирает бокалы в полумраке, похожий на сомнамбулу. День рождения подруги затянулся, но не настолько, чтобы Соня ожидала такого финала. Просто Илья, с которым они виделись третью неделю и которому она уже мысленно примеряла роль главного мужчины в своей жизни, подошёл к ней с бокалом и сказал: «Слушай, это, наверное, глупо, но я, кажется, не готов к отношениям. Ты классная, правда. Но мне надо разобраться в себе»...

Ксения вылетела из офиса в пять минут двенадцатого. Она бежала по пустому ночному городу, сжимая в руке бесполезный зонт — дождь давно кончился, но ветер всё ещё хлестал по лицу мокрыми порывами. Каблуки предательски скользили по мокрому асфальту, сумка била по бедру, дыхание сбилось ещё на середине квартала. Но она бежала. Потому что если она опоздает на этот автобус — всё. Последний автобус уходил в 23:15. На часах было 23:12, когда она свернула за угол и увидела остановку. Пустую. Автобус только что уехал...

В глухом, почти непроходимом лесу стоял старый дом. Он словно врос в землю — его серые брёвна покрылись мхом и лишайником, окна зияли тёмными провалами, а крыша местами провалилась под тяжестью вековых деревьев, чьи ветви уже почти касались чердачных окон. На покосившейся табличке у заросшей тропинки едва можно было разобрать выцветшие буквы: «Дом лесника Семёнова. 1892». Однажды сюда приехала семья — муж Андрей, жена Елена и их десятилетняя дочь Саша. Они давно мечтали о тишине и покое, о жизни вдали от городской суеты...

Этому лесу было всё равно. Он рос себе тысячу лет, гнил, рождался заново, дышал туманом и никогда никого не ждал. Лесник Степаныч знал это лучше других. Он прожил здесь тридцать лет, сменяя сгнившие столбы на новые, перевязывая берёзы после ледолома и закапывая то, что иногда находили в оврагах грибники. Лес кормил его, поил, а по ночам — слушал. Степаныч не боялся. Бояться здесь было некого: зверь обходил сторожку стороной, люди не забредали, а духи... ну, духи если и были, то свои, лесные, понятные...

Они бежали по подземному переходу, и эхо их шагов металось под низким сводом, как стая вспугнутых птиц. Костик тащил тяжелую сумку на колесиках, она прыгала по ступенькам с противным дребезжанием, а Вика держала в руке кроссовки — на каблуках было не убежать. Поезд стоял на платформе. Их поезд. Родные синие вагоны с табличкой «Москва — Симферополь» уже набирали воздух перед стартом, лязгая сцепками. — Быстрее! — Костик рванул вперед, размахивая билетами, как белым флагом капитуляции перед здравым смыслом...

Маленькая однушка в старом доме на окраине, доставшаяся в наследство от тётки, пахла нафталином и сыростью, но Лина была счастлива. Своё жильё, пусть и с облупившейся плиткой в ванной и скрипучими половицами, которые пели на все лады при каждом шаге. Ремонт она решила отложить до лучших времён, а пока просто наслаждалась тишиной и покоем. Тишина была относительной. Дом был старый, с тонкими стенами, и Лина быстро выучила ритм жизни соседей. Слева — молодая пара, они ссорились по выходным и мирились по понедельникам...

Наш подъезд всегда был обычным. Серые стены, вечно сломанный домофон, запах кошек и сырости. Лампочки на лестничных клетках горели через раз, а лифт работал так, будто делал одолжение — дёргался, вздыхал и норовил застрять между этажами. Я живу на пятом. Это важно. Всё началось три недели назад. Я возвращался с работы поздно, около одиннадцати. Подъезд встретил меня привычным полумраком и тишиной. Лифт, как назло, уехал на верхние этажи и застрял. Я пошёл пешком. На третьем этаже я остановился перевести дух и тут услышал это...

Регина ненавидела, когда к ней пристают на улице. Особенно попрошайки. Особенно когда она уставшая, злая и хочет только одного — добраться до дома и упасть лицом в подушку. Сегодня был именно такой день. Проверка в аптеке, где она работала фармацевтом, сломанный кофейный автомат и вдобавок ливень, который начался ровно в тот момент, когда она вышла на улицу. Регина шла быстрым шагом, прижимая к груди сумку и пытаясь спрятаться под крошечным зонтом, который спасал только голову — плечи и спина давно промокли...

Дина возвращалась домой в начале двенадцатого. Вечер у подруги затянулся — Лика отмечала повышение, и Дина не могла уйти раньше, не обидев именинницу. Три часа разговоров, тосты, салаты, а теперь вот ночная улица, пустая и холодная, хотя на календаре уже апрель. Дина накинула капюшон, сунула руки в карманы и быстрым шагом направилась к метро. Город спал. Редкие прохожие попадались всё реже, витрины магазинов погасли, только фонари горели жёлтым усталым светом. Где-то вдалеке лаяла собака, шуршали шины редких машин...

Зимний вечер опускался на город, укутывая улицы плотным снежным покрывалом. Время будто замедлило ход: фонари, расставленные вдоль тротуаров, разливали желтоватый свет, превращая падающие снежинки в крошечные золотые искорки. Воздух был пронизан морозной свежестью, а тишина — та особенная, что бывает только в первые часы снегопада — казалась почти осязаемой. Женя шла домой после долгой смены в кафе. День выдался непростым: то заказ перепутали, то кофемашина сломалась, то капризная посетительница требовала вернуть деньги за «слишком горячий» латте...

Катя вышла из офиса в начале восьмого. Июньский вечер ещё не думал сдаваться — солнце висело над крышами, окрашивая город в тёплые медовые тона, но в воздухе уже чувствовалось приближение ночной прохлады. Катя сняла пиджак, накинула его на плечи и направилась к остановке. День выдался сумасшедший — аврал, пересменок, скандальный клиент, который орал так, что стёкла дрожали. Сейчас хотелось только одного: добраться до дома, залезть в ванну и забыть обо всём на свете. Она шла по привычному маршруту, лавируя между прохожими, когда вдруг поймала себя на странном ощущении...

Они поссорились из-за ерунды. Из-за дурацкого, нелепого «ты меня не слышишь», вырвавшегося на холодном ветру у остановки. Вера хлопнула дверцей его машины так, что лопнул стоп-сигнал, и пошла прочь, вколачивая каблуки в подмерзший асфальт. «Пешком? Ты с ума сошла?» — крикнул он в опущенное стекло, но она даже не обернулась. Гордость была сильнее страха. Сначала шаг был злым и быстрым. Она мысленно перебирала его вину, смакуя обидные фразы, которые надо было сказать, но не сказала. Минут через десять злость иссякла, оставив после себя липкую пустоту...