Мистика Степи

Экраны один за другим начали гаснуть, превращаясь в обычные чёрные квадраты. Яблочки, пискнув напоследок, скатились куда-то за рамки и исчезли. В зале повисла тяжёлая, звенящая тишина. Только булькало варево в одном из котлов. Баба-Яга медленно повернулась к замершей у дверей делегации. Обвела всех тяжёлым, колючим взглядом, от которого захотелось немедленно извиниться за всё, что совершил с первого класса школы. А затем уставилась на кота. — Диоген, — произнесла она негромко, но так, что стёкла снова мелко задрожали...

Корпоративный чёрный минивэн с тонированными стёклами ждал их у чёрного входа. Погрузка напоминала эвакуацию при стихийном бедствии: молчаливую, мрачную и безнадёжную. За руль сел Нарэк, с силой захлопнув водительскую дверь. Диоген, по праву начальника экспедиции, занял переднее пассажирское сиденье. Остальные пятеро кое-как разместились в просторном салоне. Гоша, Гера и Никита втиснулись на задний ряд, Андрей пристроился у окна, деловито придерживая рюкзак с ноутбуком, а Гриша оказался с краю. А в самом центре этого сгустка обречённости, с прямой, как арматура, спиной, сидел Антон Алексеевич...

Вечером Гриша еле дополз до дома. Ноги гудели, голова была пустой — не от усталости даже, от перегруза. Слишком много за один день. Вампир, кодировка, богатыри, конец света, сестра, Диоген с его философией, Шурочка с её «клиент — весь мир». Он ввалился в прихожую, не разуваясь, прошлёпал до кровати и рухнул лицом в подушку. Даже не заметил, что Аким возник в дверях спальни, открыл было рот для привычного «Ты чего обувь не снял, башмаки по всему коридору раскидал, не порядок», — но увидел лицо хозяина и передумал...

Рабочий день перевалил за экватор, а толку было ноль. Гриша и Андрей сидели в оперативке, уткнувшись в мониторы. Шурочка гоняла базы данных, выдавая на-гора списки сотрудников, но фильтр Диогена — «встал и сказал нет, когда все молчали» — в корпоративной машине работал из рук вон плохо. Здесь все умели молчать. Здесь выживали те, кто вовремя опускал глаза. — Так… Марченко из отдела поставок, — бормотал Андрей, водя курсором по экрану. — Три выговора. Один — за то, что послал начальника транспортного цеха...

Елена Владимировна моргнула — и картинка сменилась. Она снова сидела в кафе «Каджа». Напротив — подруги. Те самые, с которыми она только что прожила этот кошмар в воспоминаниях. Тишина длилась ровно три секунды. А потом взорвалась. — Господи Боже мой! — вскрикнула Хумай, хватаясь за голову. — Она же действительно начала с нами дружить! И считать нас подругами! — Подругами?! — взвилась Алконост. — Она дружила с нами насильно! Она сняла с нас ауру! Где бы мы ни находились, она нас находила! — Она нас достала со своей добродетелью, — простонала Гамаюн...

Диоген шёл домой в превосходном расположении духа. В кармане сюртука приятно оттягивал увесистый кошель — день выдался на диво продуктивный. Пока Светочка с Алёнкой спали, он с любезничал с дворником на Покровке, узнал, что купец Смирнов уехал на ярмарку до вечера, а семью увёз с собой. Пустой дом. Надёжный замок — который Диоген вскрыл в три движения теми самыми отмычками, над которыми корпел всё утро. Сундук в спальне оказался щедрее, чем он рассчитывал. Ловкость рук — это искусство, ничего личного...

Гамаюн в ту пору была знатной дамой. Она вращалась в высшем свете, жертвовала деньги на детские приюты, и все вокруг говорили о её добром сердце и щедрой душе. Она поразмыслила и решила, что приёмное дитя будет очень даже неплохо для её авторитета. Лишний повод для разговоров в гостиных, лишний штрих к портрету идеальной благотворительницы. И она оставила Алёну у себя. Как же она ошибалась. В первый же визит в приют, где на Гамаюн смотрели с обожанием и воспитатели, и воспитанники, Алёна стояла рядом...

Средний зал оказался небольшим, уютным, с низким потолком и стенами, выложенными тёплым камнем. Посередине — длинный стол из тёмного дерева, накрытый на восемь персон. Белая скатерть, тяжёлые серебряные приборы, в центре — ваза с живыми цветами. Никакой магии. Просто дорогой ресторан для тех, кто знает, где заказывать. Диоген плюхнулся во главе стола — по привычке. Справа от него сел Гриша, слева — Нарэк. Гера ,Андрей и Гоша заняли места напротив. К ним тут же подлетел Ворса — высокий, кривоногий, с длинными руками...

Светлана Ивановна достала телефон, быстро набрала сообщение — «Срочно в кабинет Гриши» — и отправила. Потом она тихо села в кресло психолога — то самое, где обычно сидел Гриша. Сложила руки на столе. И замерла. Она смотрела на него. Минуты шли. Десять, наверное. Гриша ходил кругами. Не большими. Не быстрыми. Так — от стола к окну, от окна к стене, от стены снова к столу. Руки сжаты в кулаки. Плечи напряжены. Он что-то обдумывал. Пытался сложить кусочки пазла, которые не складывались. Ходил и ходил, и от этого хождения у Светланы Ивановны начало сосать под ложечкой...

Дверь в кабинет Гриши вынесли с такой силой, что она ударилась о стену и жалобно звякнула, едва не слетев с петель. Диоген ворвался первым. В человеческом обличье — худощавый, поджарый, с нечёсаной чёлкой и горящими жёлтыми глазами, которые он не успел спрятать. В руке — зажатая дверная ручка, которую он оторвал по дороге. За ним — Соломон Давидович с амулетом в одной руке и раскрытым фолиантом в другой. Светочка — босиком, с занесённой для удара защитной печатью, которая треснула пополам. Антон...

Гришу не покидали мысли. «Саня — Урал-батыр. Тлепш — бог кузнецов. А я — психолог, который должен им помогать. Который только учится видеть. Который до сих пор не знает, куда идти и что делать, если очередной клиент оказывается не просто уставшим мужиком, а древним божеством». Он потряс головой, прогоняя наваждение. «Слишком много для одной недели», — подумал Гриша. — «Слишком много для одного психолога». Нужно было выйти. Пройтись по коридору. Выпить воды. Может, даже кофе, хотя кофе ему сейчас вредно — Соломон Давидович говорил, что у ведающих от кофеина иногда «едет крыша»...

Я помню деда своего. Немичев Григорий Иванович. В памяти он остался немногословным, высоким, большим мужчиной с мозолистыми, грубыми руками. В его обязанности входило привести и увести меня из садика, накормить, а потом он уходил в огород или в сараи, где что-то разбирал, собирал. И я всегда крутилась рядышком с ним. У нас на заборе висела звезда, и все знали: здесь живёт ветеран Великой Отечественной войны. А вот о войне говорить он всегда не хотел. Фильмы про войну смотрел с неохотой, а передачи с ветеранами, которые вспоминали военные действия, сразу выключал и уходил...