Мистика Степи

Элиста. Нам по пятнадцать, и мы — вечно смеющаяся стайка подруг, заряженная тем особым, беззаботным электричеством, которое бывает только в этом возрасте. Первые влюблённости, украдкой нанесённая тушь, первые сигареты за гаражами, от которых кружится голова и щиплет в горле. Прогулы уроков, когда весь мир кажется бесконечным, а жизнь — только-только разворачивающимся ковром. И в груди — постоянная, пьянящая волна от одного понимания: всё главное — впереди. И тут, среди этого ясного, безоблачного неба — удар...

Подмосковье. Весна. Наш неугомонный родитель, обуянный священной жаждой земли, купил дачу. Точнее, клочок земли в поселке, который тут же оформил на двух своих дочерей — то есть, на меня и младшую сестру. И с энтузиазмом, достойным покорения целины, принялся строить первый дом. Пока шла стройка нашего бюджетного загородного дворца (силами уставших людей из ближнего зарубежья и материалом, упрямо везущим свой сонный, сосновый запах из Белоруссии), мама совершила подвиг. Между кирпичами, грудами досок и барханами песка она сумела организовать грядки...

Астраханская область. Хутор Клевый Угол, наша дальняя дача — место, где время споткнулось и упало где-то в середине шестидесятых, да так и осталось лежать, заросшее бурьяном и тишиной. Мы сидим в брезентовом шатре на самом обрыве высокого берега. Под нами, как расплавленное золото в оправе из белого песка, медленно течёт речка. Закат не багровый, а рыжий, выгоревший, как старый ситец. Воздух, ещё час назад густой и обжигающий, теперь струится прохладными потоками, пахнет полынью, влажным песком и дымом...

Элиста. Нам по четырнадцать, и мы с подругами, изнемогая от июльского зноя, помогаем собирать вишни в огороде. Дерево было не просто великаном. Оно стояло древним, величавым царём, весь его разлапистый остов гудел от тяжёлых гроздьев. Ягоды на нём рождались особенными — крупными, тёмно-багровыми, почти чёрными, с лиловым, бархатным налётом. Вкус их, выпестованный степным солнцем до густой, липкой сладости, напоминал варенье, только что снятое с огня, когда сахар ещё не застыл, а ягода отдала весь свой жаркий сок...

Я редко пишу о личном. Но сегодня — тот самый случай. У меня есть сын. Он — психолог. И я знаю, как это звучит: «мама хвалит сына». Но здесь не про хвалу. Здесь — про наблюдение длиною в жизнь. Я видела, как он рос. Как был тем самым ребенком, который чувствовал глубже, чем принято. Который замечал, когда кому-то плохо, даже если все улыбались. Который задавал неудобные вопросы — про боль, страх, одиночество, смысл. Потом был долгий путь. МГУ, диплом магистра. Гештальт-институт, сотни часов личной терапии и супервизий...

Приехала бабушкина сестра, как и обещала, ровно через три месяца, в те самые дни, когда граница между мирами становится тоньше. И привезла с собой Зеркало. Не простое. Его ещё тот самый прадед-кузнец делал, и не зря говорили в старину, что кузнецы — первые колдуны. Знали они силу и металла, и слова. Зеркало было особенное. Не гладкое, а будто из тёмной, полированной воды. Смотреться в него было будто заглядывать в глубину колодца — и видеть там не своё отражение, а что-то иное, вечное. По краям шли надписи на языке, давно забытом, что знал только тот кузнец...

Элиста. Поздняя осень, та самая, беззубая и промозглая, когда снега ещё нет, а земля уже не живая. Стоит мокро промёрзлая погода, от которой душа сжимается в комок и впадает в глухое, немое уныние. Грядки, что ещё недавно бушевали зеленью и отдавали свои плоды вёдрами, теперь голы и наги, явили миру чёрную, спящую плоть чернозема. Деревья, чьей красоте завидовала вся округа — ведь мой дед умел прививать так, что на одной яблоне одновременно краснели яблоки, золотились груши, синели сливы и желтела айва — теперь стоят слепые, невидящие, ушедшие в тяжёлый, беспробудный сон...

Друзья, у меня вышел ребёнок. Точнее, книга. Та самая, про которую я вам иногда загадочно намекала. Это история о пяти подругах, которые в один прекрасный день получили всё, о чём «мечтали»: магические силы, новые фэнтезийные тела и билет в мир, где их «таланты» — это стихийное бедствие мирового масштаба. ПЯТЬ ГЕРОИНЬ, С КОТОРЫМИ НЕ СОСКУЧИШЬСЯ: 🧙‍♀️ Литва — орчиха-пиромант, чья ярость заставляет растения расти с пугающей скоростью... и агрессией. 🧚 Слива — эльфийка-некромант, которая оживляет всё подряд, включая неловкие ситуации...

— Стас, а правда, расскажи чего-нибудь… мистического, — попросила я его, когда мы уже сидели в сгустившихся сумерках под шатром, обставленном дымящимися фонарями от комаров. От речки тянуло влажной, студёной прохладой, в которой уже чуялась прохлада ночной степи. Такая обстановка сама просила жуткой истории. Стас, помолчав , начал неспешно, точно разматывая старую, потрёпанную ленту воспоминаний. — Давно это было. Пацаном ещё, на охоту меня отец брал. У нас возле Черноземельского канала… Там совхозам раньше участки давали, корма для скота выращивать...

На следующее утро, объявив внутренний бунт, я решила плюнуть на всё и поспать подольше. Цивилизованный человек на природе имеет право на это. Но планы мои растоптала сама природа в лице моей мамы. Вернее, её голос — гневный, пронзительный, с теми самыми интонациями, что нагоняли тучи в моём детстве. Нехотя выползши из прохладного кокона вагончика, я застала картину, достойную начала эпической саги. На крыльце, как на самой лучшей ложе, восседала племянница София. На лице — неподдельный, живой интерес, будто она смотрела премьеру блокбастера...

Вымотавшись за день так, будто не отдыхали, а таскали кирпичи на стройке посреди Сахары, мы уснули без задних ног. Включили всё: все привезённые вентиляторы, найденный Бош, все «комариные фумигаторы» с диковинными китайскими названиями, купленные на Озоне в порыве цивилизованной паники. Уснули под синтетический гул техники и сладковатый запах химии, обещавшей нам ночь без укусов. Утром, выбравшись из вагончика с ощущением, будто меня всю ночь мягко гладили утюгом, я застала куму на пригорке. Она не стояла — она прыгала...

Я всегда вспоминаю свои степи с теплотой на душе. Не с восторгом, не с экзальтацией, а именно с теплотой — как вспоминаешь старый, немножко колючий, но до боли родной свитер. Каждый ветер, что выл в проводах и нёс запах полыни и горячей земли. Каждую упрямую, выжженную солнцем травинку. Сейчас, глядя в морозное, заиндевевшее окно, я вспоминаю это лето. То самое. Мой отец — человек-действие, мужчина, который и сейчас, в свои годы, сворачивает горы, а жизненные препятствия перешагивает, как лужи, — в прошлом году купил за бесценок, как он радостно нам отрапортовал, «дальнюю дачу»...