Мистика Степи

Знаете, я так устала писать грустные рассказы. Высасывающие, тяжёлые, после которых хочется завернуться в плед и молчать. Решила: хватит. Села писать юмористическое фэнтези. Чтобы самой смешно было. Там будет всё: леший с кризисом средних столетий, птица счастья с выгоранием, бухгалтерша с малахитовыми нервами и мой главный герой — психолог, который просто зашёл на собеседование и внезапно стал спасать мир. И конечно, там будут мои подруги. Не главные героини, но без них книга рассыплется, как старый фолиант без переплёта...

Знаете, иногда полезно вылезти из своей уютной степи и посмотреть, как там у других. Мне тут на днях опять попалась статья про европейскую инквизицию, и я наткнулась на цифры. Европа, примерно 1450–1750 годы. Три века. По самым скромным подсчётам современных историков от сорока до шестидесяти тысяч казнённых. Только вдумайся в это слово: казнённых. Не заподозренных, не сосланных, не битых кнутом , а сожжённых, повешенных, утопленных. Германские земли Священной Римской империи до двадцати тысяч...

Мой город детства. У всех у нас есть такой город и даже если ты о нём не думаешь, изредка сны напоминают о нем. Ведут тебя во сне по знакомым улицам, где ты встречаешь своих друзей молодых, где все ещё живы и смеются. Вот и сегодня приснилось далекое воспоминание: папа приносит домой компьютер. Купил за бешеные деньги в нашем университете , в девяностые всё было возможно. Вы не представляете, что это была за махина. Тяжёлый системный блок, который ставился на стол, потому что на полу ему не было места...

Видно, я всё-таки стал чувствительным к этому паранормальному за свои двенадцать лет, проживши бок о бок с этими сущностями. Помню, уже мне лет четырнадцать было, и на соседней улице дом с привидениями стоял. Да, ты, может, слышала о нём. Кирпичный, хороший дом по тем временам. Его сдать сначала пытались , квартиранты на другой день сбегали, бледные, с трясущимися руками. Три раза его продавали и три раза всегда тут же его возвращали. Воет в доме, говорили, по ночам кто-то, а то и множество голосов, и крики, и плач...

Элиста. Тихая улица Автомобилистов. Дома строила организация на два хозяина и раздавала своим сотрудникам. Я застала еще те благословенные времена, когда жильем обеспечивало государство, а не приходилось брать на тридцать лет ипотечное рабство с прилагающимися кучей кредитов на ремонт и мебель. Тогда казалось, эта улица на самом краю света, где город сдаётся степи. И когда родителям моей подруги дали там полдома, они не спешили переезжать, ждали, пока дочь закончит школу. И вот мы бежим через весь город, под палящим солнцем, в гости к Алёне...

Перед самыми родами, через их село трое слепых стариков шли. Пригласила их беременная хозяйка , накормила. Один, глазами, покрытыми белой плёнкой, уставился в потолок, где живчик лежал, и говорит: «Ты последний раз понесла. Ребёнок выживет. Но когда шестнадцать ему исполнится пусть пешком идёт до Печерской лавры. Обратно хоть на лошади, хоть в лодке. А туда только пешком. Пусть поклонится святым местам, подаяние принесёт. А как вернётся и жените. Род только тогда не прервётся». Родился мальчик, Иваном назвали...

Август. Когда степь выжжена палящим солнцем, и полынь становится сухой, как верблюжья колючка. Воздух густой, налитый пылью и горьким запахом сухих трав. В городе газоны стоят выцветшие, унылые, зелень держится лишь там, где её поливают горожане своими силами. Но во времена моей молодости и этой воды не хватало. Мы жили в квартире, куда на улицу летом приезжал водовоз. Выстраивалась очередь с вёдрами, канистрами. Нужно было успеть натаскать воды на питьё, на приготовление еды, а потом, если повезёт...

Балка Элиста. Первые посадки при Николае Первом. Я помню эту рощу в парке «Дружба» оазис магии посреди выжженной степи, где вода на вес золота, и потому каждое дерево было не просто растением, а сокровищем, выстраданным, вымоленным у неба. Особенно дубы. Для нас, местных детей, никогда не видевших настоящего леса, они были чудом. Набьёшь полные карманы желудей тёплых, гладких, пахнущих солнцем .Принесешь домой и весь остальной мир переставал существовать. Только они на кухонном столе, и липкий пластилин в пальцах, из которого выходят человечки и звери из желудей...

Элиста. Ранняя весна, когда трава уже проснулась и начинает зеленеть, но ещё короткая, колючая, как щетина на щеке мужчины. Воздух пахнет странно: ушедшим, горьковатым холодом из глубины земли и уже молодым, дерзким ветром, что несётся по бескрайним просторам степи, заглядывая во все овражки, где залёгся чёрный, грязный снег , последняя память о зиме. Воробьи орут во все горло, будто празднуют победу, и ты сам, глядя на оживающую природу, чувствуешь, как внутри что-то тает и трещит, как лёд на лужах, и ты заново рождаешься в этом вечном круговороте жизни...

Элиста. Нам по пятнадцать, и мы — вечно смеющаяся стайка подруг, заряженная тем особым, беззаботным электричеством, которое бывает только в этом возрасте. Первые влюблённости, украдкой нанесённая тушь, первые сигареты за гаражами, от которых кружится голова и щиплет в горле. Прогулы уроков, когда весь мир кажется бесконечным, а жизнь — только-только разворачивающимся ковром. И в груди — постоянная, пьянящая волна от одного понимания: всё главное — впереди. И тут, среди этого ясного, безоблачного неба — удар...

Подмосковье. Весна. Наш неугомонный родитель, обуянный священной жаждой земли, купил дачу. Точнее , клочок земли в посёлке, который тут же оформил на двух своих дочерей, то есть на меня и младшую сестру. И с энтузиазмом, достойным покорения целины, принялся строить первый дом. Пока шла стройка нашего бюджетного загородного дворца , силами уставших людей из ближнего зарубежья и материалами, упрямо везущими свой сонный, сосновый запах из Белоруссии, мама совершила подвиг. Между кирпичами, грудами досок и барханами песка она сумела организовать грядки...

Астраханская область. Хутор Клевый Угол, наша дальняя дача — место, где время споткнулось и упало где-то в середине шестидесятых, да так и осталось лежать, заросшее бурьяном и тишиной. Мы сидим в брезентовом шатре на самом обрыве высокого берега. Под нами, как расплавленное золото в оправе из белого песка, медленно течёт речка. Закат не багровый, а рыжий, выгоревший, как старый ситец. Воздух, ещё час назад густой и обжигающий, теперь струится прохладными потоками, пахнет полынью, влажным песком и дымом...