Мистика Степи

В третьей группе дела продвигались тоже плохо. С самого утра всё пошло не так. Вещуньи, вместо того чтобы сканировать сотрудников на предмет богатырского духа, то и дело отвлекались. Сначала Наталья Михайловна увидела у проходящей мимо женщины сумочку — маленькую, крокодиловую, с блестящей пряжкой. — Ой, смотрите, какая прелесть! — воскликнула она, забыв про сканирование. — Это же лимитированная коллекция! У меня такой нет! — У тебя такая и не будет, — заметила Елена Владимировна, тоже отвлекаясь...

Дверь открылась без стука. В кабинет вошёл мужчина. Гриша мгновенно отметил контраст: лицо, которое когда-то, несомненно, было очень красивым (правильные черты, волевой подбородок), сейчас несло на себе печать усталости и житейской мудрости. Но глаза… глаза были живыми, цепкими и с той самой хитринкой, которая бывает только у людей, повидавших жизнь. — Игорь, — представился он, проходя и тяжело опускаясь в кресло. Кресло под ним жалобно скрипнуло. От мужчины пахло хорошим табаком и чем-то домашним — жареным луком и свежим хлебом...

Следующего клиента кабинет психолога встретил запахом озона и старой бумаги. Гриша поднял голову от планшета, на экране которого мигала заставка «Межвидовая классификация. Том 1». Дверь закрылась плавно, без хлопка. На пороге стояла женщина. Гриша мысленно отметил: смесь азиатских и славянских черт дала тот самый результат, который в народе называют «все мужики твои». Пышные формы, длинные волосы, глаза, в которых одновременно читались и доброта, и усталость, и лёгкая насмешка над тем, что она вообще здесь делает...

Гриша пришёл домой, безмятежно перебрал разбросанные вещи, заварил себе ароматный чай и, устроившись на диване, включил новый голливудский блокбастер про мифических существ. Смеялся до слёз, глядя, как дико мускулистый викинг сражается с двадцатиметровым огнедышащим троллем. «Какая же это чепуха», — с теплотой подумал он, засыпая с лёгким сердцем и улыбкой на лице. А ночью, разбуженный внезапной жаждой, в полусне побрёл на кухню. Включил свет, поднёс стакан к крану и вдруг краем глаза заметил на подоконнике маленького коренастого мужичка в засаленной рубахе...

Перед тем как двери лифта открылись, Диоген быстро сказал, не глядя ни на кого: — Так. По-быстрому прошвырнёмся, посмотрим, кто тут есть, и обратно наверх. Мне в эти глубины и в лучшие времена не хотелось. Лифт мягко дёрнулся и остановился. Двери разъехались. И все, кто стоял внутри, невольно замерли. Перед ними открылось огромное пространство, больше похожее не на подвал, а на целый подземный город. Потолок терялся где-то высоко во тьме, откуда лился ровный белый свет. Внизу тянулись широкие проходы,...

Гоша, выслушав всё, откинулся на спинку стула. В его глазах горел не страх, а холодный, аналитический огонь. Он принялся систематизировать информацию, как настоящий учёный на пороге великого открытия, пусть это открытие и вело к вероятному концу света. — Так. Резюмируем, — начал он, перечисляя пункты на пальцах. — Мы имеем дело с Духом Места. Сущность: сверхмощная. Способ воздействия: проверка «на вшивость» целого народа через восьмерых избранных. Способ нейтрализации: неизвестен. Главный вопрос: его нельзя убить? — Конечно, нельзя! Спятил? — фыркнул Баюн, нервно теребя свой хвост...

Нарэк, проводив Гришу до ворот, спустился на подземную стоянку, где его ждал Баюн, нервно расхаживающий между бетонными колоннами. — Нарэк!!! Как я рад тебя видеть! Ты даже не представляешь, насколько! — Диоген буквально набросился на него с бурными объятиями. — Баюн, я, конечно, тоже рад тебя видеть. Но не настолько, чтобы лобызаться, — опасливо отстранился Нарэк, отбиваясь от кошачьих лап. — У тебя что, кредиторы появились? Или ты кого-то в заложники взял и теперь тебя ищут? И тебе понадобился психолог? — Хуже! — трагическим шёпотом выдохнул Диоген...

В этом году в конце марта в Москве ещё лежат горы снега . Серые, уставшие, будто им самим надоело лежать. А в моём родном краю весна уже давно забрала себе степные просторы. Там воздух пахнет оттепелью и полынью, степь давно зазеленела, по ночам ветер гуляет такой тёплый, что хочется выйти на крыльцо и просто стоять, закрыв глаза, слушать, как дышит земля. Зазвонил телефон. Тётя Рая. Я ещё до трубки знала: ей не нужна помощь, не нужен совет. Ей просто хочется поговорить. Чтобы голос был. Чтобы кто-то на том конце провода был...

На обеде Гриша буквально изводил Нарэка, практически вися у него на хвосте: — Ну когда же у меня начнётся этот твой иммунитет? Когда я уже буду, как ты, видеть всех этих своих «клиентов» без вот этих дурацких очков? Я чувствую себя слепым котёнком в цирке! Нарэк лишь разводил руками. — У всех по-разному, — равнодушно пожал он плечами. — У меня, например, через три недели после трудоустройства открылось. Как раз бабушка из Армении приехала погостить. Ну и прихватила с собой… помимо тонн сладостей, кое-кого ещё...

Он впился взглядом в женщин . И в этих глазах впервые за всю беседу мелькает не притворная, а настоящая, тысячелетняя боль. — А всё почему? — тихо продолжает он. — Всё потому, что какому-то могущественному сволочу… божеству, архонту, чёрт знает кому… в один «прекраснейший» момент пришло в голову устроить вселенский экзамен. Он делает паузу. — Каждые семь веков. В архиве становится настолько тихо, что слышно, как где-то за стеной гудит сервер. — Проверять на прочность силу духа целых народов. Прошёл — живи дальше...

Пока Гриша перенаправлял энергию гнева у одной мифологической птицы (и пытался не думать о том, что его пациент в любой момент может взлететь и устроить разнос московским менеджерам), в огромном помещении с сотнями стеллажей, именуемом Архивом, царила совсем иная атмосфера. Там обитали птицы другого толка. Четыре штуки. Все в образе миловидных женщин, все с вечностью за плечами и с чашками чая в руках. Их определили сюда специально , чтобы своей болтовнёй они не пели и не предсказывали ничего лишнего прямо в коридорах...

Субботу Гриша начал с того, что выспался — впервые за долгие месяцы. Не под бубнёж лекций, не под тягостные мысли об ипотеке, а с чувством, что в его жизни наконец-то что-то сложилось. Проснулся он с непривычной лёгкостью на душе и решительным намерением навести порядок не только в голове, но и в своей ипотечной двушке. Но энтузиазм его оказался недолгим. Едва он взялся за швабру, как взгляд, словно на магнит, потянуло к тому самому шкафу. Он стоял в прихожей — массивный, тёмный, чужеродный анахронизм, воплощение материнской заботы, которая давит сильнее любого вражеского проклятия...