Истории за чашечкой кофе

Звонок раздался в пятницу вечером, когда я, стоя у плиты, помешивала грибной суп и размышляла, чем занять субботний вечер. Сергей, мой муж, третий день был в командировке, и квартира без него казалась непривычно тихой. Я вытерла руки о фартук и потянулась к телефону. На экране высветилось неожиданное имя: Виктор Петрович, брат моей свекрови. – Алло? – я ответила с лёгким удивлением, потому что мы не созванивались уже много месяцев. – Анечка, добрый вечер! – его голос звучал немного виновато. – Не отвлекаю? – Нет, что вы, Виктор Петрович...

– Я пахал, пока ты в декрете сидела! – крикнул Сергей и швырнул на стол мятые чеки за коммуналку. Я замерла с ложкой в руке. Анечка, сидевшая в своём высоком стульчике, испуганно вздрогнула и выронила кусок печенья. Кабачковое пюре, которое я безуспешно пыталась скормить дочке последние полчаса, медленно сползало по её подбородку и капало на мой домашний костюм. Прямо на левое колено, где с утра уже красовалось пятно от яблочного сока. – Что ты сказал? – спросила я тихо. Не потому, что не расслышала...

Невестка заявилась вчера без звонка. За окном моросил ноябрьский дождь, мелкий и противный, а я как раз собиралась заварить себе чай с ромашкой. Это был мой единственный ежедневный ритуал: зажечь лампу под старым абажуром, устроиться в кресле с книжкой и попытаться не думать о тишине. Сын ушёл из жизни год назад, а тишина всё никак не хотела становиться привычной. Я открыла дверь и сразу поняла: случилось что-то нехорошее. Алина стояла на пороге в своём коротком пуховике, с ярко-розовыми ногтями и неприятной улыбкой, от которой у меня всегда сводило скулы...

Звонок в дверь раздался в субботу утром, когда я, стоя на стремянке, меняла перегоревшую лампочку в коридоре. Я спустилась, вытерла руки о джинсы и открыла. На пороге, не дожидаясь приглашения, уже стояла Нина Сергеевна — моя свекровь, подтянутая, в строгом бордовом костюме и с причёской, залитой лаком. В руках она сжимала ремешок сумки. Она тяжело дышала, в глазах блестела ярость пополам с торжеством. – Кого ты в квартиру заселила?! – выкрикнула она, едва я переступила порог. – Мне соседи уже доложили!...

Я вызвала такси. Спокойно завязала шарф с оленями, проверила сумку – кошелёк, паспорт, телефон. Когда ключи звякнули о паркет у его ног, я даже не обернулась. А ведь был день, когда я бежала за ним до остановки в тапочках на босу ногу, и колючий снег забивался в мои следы. Тот день я помнила до мельчайших подробностей. Ноябрь, промозглый ветер, мокрый асфальт, отражающий жёлтые огни фонарей. Мы только что поругались. Из-за ерунды, как всегда. Кажется, я спросила, почему он опять не пришёл на ужин к моим родителям, хотя обещал...

– Ты хоть бы поругалась, – сказала мать, узнав, что муж мне изменил. Я отпила чай и посмотрела в окно. За стеклом моросил скучный октябрьский дождь, капли стекали по веткам голой яблони. Мать сидела напротив, теребя край скатерти, и в её глазах я видела смесь ужаса и недоумения. Она ждала, что я сорвусь в крик, что разобью тарелку, что начну метаться по комнате, выкрикивая проклятия. Так вела себя она сама, когда отец ушёл к другой тридцать лет назад. Но я просто сидела, грея ладони о тёплую чашку, и молчала...

В то утро Тишка разбудил меня раньше будильника. Он прыгнул на подушку, прошелся мягкими лапами по моим волосам и громко мяукнул прямо в ухо. Я приоткрыла один глаз и встретилась взглядом с наглой рыжей мордой, украшенной белыми усами и парой жёлтых глаз, смотревших на меня с выражением «ты спишь, а мыши жиреют». – Отстань, чудовище, – пробормотала я, натягивая одеяло. – Ещё шести нет. Тишка не отстал. Он спрыгнул на пол, прошествовал к двери и начал скрестись в неё с упорством, которому мог бы позавидовать археолог, раскапывающий гробницу...

Стас стоял на пороге пансионата «Золотая осень» и смотрел на пустую койку. За окном моросил ноябрьский дождь, и в коридоре пахло медикаментами и разогретой гречкой. Он приехал сюда с апельсинами и открыткой, которую купил в киоске у метро. И вот он стоял, смотрел на смятое бельё и не мог понять, куда делась восьмидесятилетняя старуха, которую он собственноручно сдал в это заведение полгода назад. Заведующая нервно перебирала папки на столе. Она явно не ожидала, что кто-то будет искать Нину Андреевну...

Кристина стояла на пороге моей квартиры, прижимая к груди лаковую сумочку, точно щит, и смотрела на меня с той особой смесью страха и вызова, какая бывает у женщин, решившихся на разговор с женой любовника. На улице моросил сентябрьский дождь, и капли блестели на её светлых волосах, выбившихся из-под капюшона. – Вы Вера? – спросила она дрожащим голосом. – Я Кристина. Нам нужно поговорить. Я оглядела её с ног до головы: молодая, лет двадцати восьми, платье явно куплено накануне, каблуки слишком высокие для такой погоды, тушь немного размазана...

Телефон завибрировал, когда я украшала торт. Экран засветился на столешнице, присыпанной мукой, и высветил номер, который я не стирала, но и не набирала целый год. Я отложила кондитерский мешок, вытерла руки о фартук и поднесла трубку к уху. Голос был пьяным и скользким. – Вера, я понял… Ты одна у меня. Одна на всём свете. Я обвела взглядом горы немытой посуды, спящего в плетёной кроватке сына и улыбнулась уголками губ. За окном шелестел дождь, на подоконнике сохли коржи для завтрашнего заказа, а в углу кухни тихо гудел старый холодильник, переживший два переезда и один развод...

От Алисы за версту разило дешёвыми духами и уверенностью. Она стояла на пороге моей квартиры, сжимая в пальцах пластиковый тест, и смотрела на меня с тем особым торжеством, какое бывает у людей, уверенных в своей победе. – Я беременна от вашего мужа, – выпалила она, явно ожидая, что я грохнусь в обморок. Я оглядела её с ног до головы. Молодая, лет двадцати восьми, с нарочито длинными ногтями, в платье, которое кричало о своём предназначении громче, чем она сама. Она пришла воевать и была уверена, что главное оружие уже у неё в руках...

Я сидела на кухне, прихлёбывая уже остывший чай, когда Сергей вернулся с работы. Он вошёл, даже не сняв ботинок, оставляя на линолеуме мокрые следы, и сразу заглянул в мусорное ведро. Это был его ритуал. Каждый вечер, как инквизитор, он осматривал улики моей дневной жизни: сколько стоили продукты, не выбросила ли я что-то «раньше срока», не появились ли там чеки из магазинов одежды или, упаси бог, косметики. – Ты опять купила это пойло? – спросил он, выуживая бумажный стаканчик из-под латте. – Третий стакан за неделю...