Архив "1985"

Виктор Палыч сдавал книги с таким видом, будто нес не три потрепанных тома по структурной геологии, а как минимум гранитную плиту с Памира. Я старательно делала вид, что проверяю формуляры, хотя на самом деле любовалась, как солнце из читального зала золотит его выгоревшие волосы. Три месяца в экспедиции сделали свое дело — геолог загорел так, что на фоне бледных октябрьских физиономий институтских сотрудников выглядел пришельцем из другого, более яркого мира. — Ольга Сергеевна, — он виновато улыбнулся, и я почувствовала, как предательски краснеют уши, — там в третьем томе...

Левое колено взорвалось болью ровно в тот момент, когда я должна была взлететь в grand jeté. Вместо полёта получилось жалкое подпрыгивание, и я рухнула на сцену как подстреленная птица. В зале ахнули — репетиция «Лебединого» шла при полном составе труппы. — Алиночка! — Марк Борисович, наш худрук, первым оказался рядом. — Не двигайся, солнышко. Врача! Немедленно врача! Меня унесли на носилках, как героиню после драматической сцены смерти. Только умирать было противопоказано — мне через месяц танцевать Одетту на гастролях в Москве...

Антонина Павловна не могла уснуть из-за тишины. Именно из-за тишины — той особенной, неправильной, которая бывает только когда что-то важное исчезает из привычного хода вещей. Не было утреннего покашливания за стеной, методичного постукивания ложечки о стакан, шарканья стоптанных тапочек по паркету. — Виктор Семёныч, — прошептала она, и сердце екнуло. Профессор Виктор Семёнович Краевский, её сосед по площадке вот уже тридцать два года, умер три дня назад. Тихо, во сне, как и подобает интеллигентному человеку — не потревожив никого лишним шумом...

Аня Волкова постукивала пальцами по деревянному подлокотнику скамейки, отбивая ломаный ритм хода коня. Привычка дурацкая, но никак не отделаться. В городском парке имени Горького пахло прелой листвой и дешевым портвейном — обычный букет сентябрьского вечера. У фонтана, давно не видевшего воды, старички резались в домино с таким азартом, будто решали судьбы мира, а не то, кому идти за «Солнцедаром» в гастроном. — Эй, девочка, не томи! — крикнул ей дед Митрич от соседнего столика, где они с приятелем уже полчаса думали над эндшпилем...

Зоя поправила штемпельную подушечку — третий раз за утро. Фиолетовые чернила расползлись по краю, грозя испачкать формуляры. В читальном зале Ленинградского политехнического института царила обычная для ноября тишина: шуршание страниц, скрип стульев да редкое покашливание. За окном моросил дождь, превращая желтые листья в скользкую кашу. — Товарищ библиотекарь, можно сдать? Перед стойкой стоял растрепанный парень в свитере крупной вязки. Очки съехали на кончик носа, и он машинально поправил их указательным пальцем — движение отработанное, автоматическое...

Треугольник выскользнул из-за почтового ящика, когда я дернула его посильнее — старая фанера треснула, и письмо упало мне под ноги. Желтое, как осенний лист акации. Июнь 1941-го смотрел на меня выцветшими чернилами с даты в правом углу. — Инга, ты там заснула, что ли? — голос Семёновны из квартиры напротив почтовых ящиков резанул по ушам. — Почту-то принесла? — Сейчас, — буркнула я, машинально сунув находку в карман форменной сумки. Семёновна ждала меня в дверях, закутанная в байковый халат несмотря на июльскую жару...

Катя стояла посреди бабушкиного сада и чувствовала себя археологом на раскопках чужой цивилизации. Только вместо черепков и наконечников стрел здесь были проржавевшие лейки, треснувшие горшки и загадочные железяки, назначение которых могло объяснить разве что само время. А время молчало, спрятавшись в густых зарослях малины, которая с возрастом совсем обнаглела и теперь царапалась при каждой попытке пробраться к сараю. — Ну что, бабуль, — вздохнула Катя, обращаясь то ли к небу, то ли к старой яблоне,...

Клава Петровна обнаружила солонку в среду, когда до заезда пионеров оставалось три дня, а картошки начистить требовалось на роту солдат. Обычная стеклянная солонка с металлической крышкой — таких в любой столовой сотни. Стояла себе между перечницей и горчичницей, только вот Клава точно помнила, что вчера высыпала из нее всю соль в кастрюлю с рассольником. Всю до последней крупинки — даже переворачивала и стучала по донышку. А солонка полная. — Мистика какая-то, — пробормотала она, покрутив стеклянный цилиндрик на свет...

Вера Николаевна прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. За окном учительской мокрый апрельский снег лепил по стеклам, словно природа решила устроить последнюю истерику перед майскими праздниками. Точно так же, как полчаса назад на педсовете истерила мать Вараксина, когда ей объявили об отчислении сына. — Вер, ну что ты убиваешься? Зоя Аркадьевна, завуч по воспитательной работе, поставила рядом стакан с остывшим чаем. — Сколько можно биться головой о стену? Парень неуправляемый. Мать пьет, отец давно сбежал...

Тамара Игнатьевна поправила форменную фуражку и в который раз проверила контроллер. До конца смены оставалось четыре часа — самые тихие, самые долгие часы ночного маршрута. В салоне дремали трое пассажиров: женщина с ночной смены хлебозавода, старик с авоськой и парень лет двадцати пяти в потертой телогрейке. Парень появился три остановки назад. Сел на заднее сиденье у окна, прислонился виском к стеклу и замер. Обычный пассажир, каких сотни, если бы не одно «но» — Тамара Игнатьевна видела его уже третий раз за неделю...

— То есть он самозванец? — Похоже на то. Но самое жуткое — я нашел в газетах старых... Короче, за последние пять лет в трех городах были похожие случаи. Молодой специалист, приезжий, обаятельный. Заводил романы с девушками. А потом девушки либо умирали от непонятной болезни, либо попадали в психушку. А мужчина исчезал. Я почувствовала, будто кто-то выдернул из меня кости — и прислонилась к стене. -> Первая часть — Надо в милицию. — Да кто нам поверит? — Витька выглядел растерянным. — У меня отец участковый, так он меня уже обругал за то, что я «чепухой занимаюсь» и «порочу честного человека»...

Карандаш в моей руке дрожал, оставляя на бумаге рваные, неуверенные линии. Я смотрела на лист и не верила собственным глазам. Там, где должен был появиться образ — зверь, птица, хотя бы дерево или камень — зияла чернота. Не просто темное пятно, а какая-то жадная дыра, которая словно втягивала в себя графит и свет настольной лампы. — Соня, ты там заснула, что ли? — голос Ленки долетел из соседней комнаты. — Иди знакомиться! Я торопливо захлопнула альбом и сунула его под стопку старых «Юных художников»...