Архив "1985"

Левое колено взорвалось болью ровно в тот момент, когда я должна была взлететь в grand jeté. Вместо полёта получилось жалкое подпрыгивание, и я рухнула на сцену как подстреленная птица. В зале ахнули — репетиция «Лебединого» шла при полном составе труппы. — Алиночка! — Марк Борисович, наш худрук, первым оказался рядом. — Не двигайся, солнышко. Врача! Немедленно врача! Меня унесли на носилках, как героиню после драматической сцены смерти. Только умирать было противопоказано — мне через месяц танцевать Одетту на гастролях в Москве...

Антонина Павловна не могла уснуть из-за тишины. Именно из-за тишины — той особенной, неправильной, которая бывает только когда что-то важное исчезает из привычного хода вещей. Не было утреннего покашливания за стеной, методичного постукивания ложечки о стакан, шарканья стоптанных тапочек по паркету. — Виктор Семёныч, — прошептала она, и сердце екнуло. Профессор Виктор Семёнович Краевский, её сосед по площадке вот уже тридцать два года, умер три дня назад. Тихо, во сне, как и подобает интеллигентному человеку — не потревожив никого лишним шумом...

Аня Волкова постукивала пальцами по деревянному подлокотнику скамейки, отбивая ломаный ритм хода коня. Привычка дурацкая, но никак не отделаться. В городском парке имени Горького пахло прелой листвой и дешевым портвейном — обычный букет сентябрьского вечера. У фонтана, давно не видевшего воды, старички резались в домино с таким азартом, будто решали судьбы мира, а не то, кому идти за «Солнцедаром» в гастроном. — Эй, девочка, не томи! — крикнул ей дед Митрич от соседнего столика, где они с приятелем уже полчаса думали над эндшпилем...

Зоя поправила штемпельную подушечку — третий раз за утро. Фиолетовые чернила расползлись по краю, грозя испачкать формуляры. В читальном зале Ленинградского политехнического института царила обычная для ноября тишина: шуршание страниц, скрип стульев да редкое покашливание. За окном моросил дождь, превращая желтые листья в скользкую кашу. — Товарищ библиотекарь, можно сдать? Перед стойкой стоял растрепанный парень в свитере крупной вязки. Очки съехали на кончик носа, и он машинально поправил их указательным пальцем — движение отработанное, автоматическое...

Треугольник выскользнул из-за почтового ящика, когда я дернула его посильнее — старая фанера треснула, и письмо упало мне под ноги. Желтое, как осенний лист акации. Июнь 1941-го смотрел на меня выцветшими чернилами с даты в правом углу. — Инга, ты там заснула, что ли? — голос Семёновны из квартиры напротив почтовых ящиков резанул по ушам. — Почту-то принесла? — Сейчас, — буркнула я, машинально сунув находку в карман форменной сумки. Семёновна ждала меня в дверях, закутанная в байковый халат несмотря на июльскую жару...