Книги судеб

Тяжелые капли осеннего дождя с глухим стуком бились о панорамные окна моего кабинета на двадцать втором этаже. Я сидел в глубоком кожаном кресле, медленно прокручивая в руках дорогую перьевую ручку. На широком столе из мореного дуба лежала тонкая папка с резюме. Строчки сливались перед глазами, но одно имя было напечатано четко и ясно: Смирнов Антон Валерьевич. Претендент на должность руководителя отдела продаж в моей строительной компании. Двадцать четыре года. Дверь кабинета бесшумно приоткрылась...

Запах сырой глины всегда был для меня лучшим средством для душевного равновесия. В моей просторной студии, переделанной из старого чердачного помещения, витал аромат влажной земли, сухих трав и тишины. Я, Рита, годами создавала этот маленький мир, вкладывая в него каждую заработанную копейку. Но в тот прохладный октябрьский вечер, едва переступив порог, я почувствовала, как мое личное пространство пропиталось чужим, резким ароматом дешевой пудры и ландышей. Из гостиной доносился громкий, уверенный голос Зои Павловны — матери моего жениха Вадима...

Странное это чувство — стоять посреди собственной просторной кухни, машинально протирать идеально чистую столешницу и репетировать приветливую улыбку. Мне тридцать четыре года, я руковожу отделом маркетинга в крупной строительной компании. Я привыкла держать всё под контролем: бюджеты, графики, подчиненных. Но сейчас у меня слегка подрагивали руки. Сегодня был наш первый серьезный юбилей. Пять лет со дня свадьбы. Деревянная годовщина. Мне очень хотелось, чтобы этот вечер прошел идеально, по-семейному тепло и без единой шероховатости...

Аромат запеченной утки с розмарином и терпкий запах дорогого парфюма смешались в душном воздухе ресторанного зала. Мягкий свет хрустальных люстр отражался в тяжелых бокалах с красным сухим. Наша десятая годовщина отмечалась с размахом. Собрались все: ключевые поставщики, крупные клиенты, нужные люди. Роман поднялся со своего места во главе стола. Поправил манжеты темно-синего костюма, сшитого на заказ, и снисходительно улыбнулся. В его руках был небольшой темно-зеленый бархатный футляр. — Дорогие вещи нужно заслужить, — произнес он с легкой усмешкой, обращаясь скорее к гостям, чем ко мне...

Свет от кухонной вытяжки тускло падал на деревянный стол. Я стоял неподвижно, сжимая в шершавых, испачканных древесной пылью пальцах альбом для рисования. Плотный бумажный лист неприятно холодил кожу. На рисунке моя девятилетняя дочь Соня старательно вывела меня: в старом брезентовом фартуке, с рубанком в руках. Рисунок был светлым, добрым. Но поперек него, прямо по моему нарисованному лицу, красной пастой тянулась размашистая надпись: «Твой отец просто чернорабочий, значит, и ты дальше стройки не уедешь»...

Я сидел на узком деревянном топчане, плотно укутав плечи старым пледом из грубой овечьей шерсти. От тонких стекол застекленной веранды ощутимо тянуло ледяным февральским сквозняком, который пробирался под одежду, заставляя суставы ныть с удвоенной силой. За стеной, в моей бывшей светлой гостиной, надрывался телевизор — там шло очередное шумное вечернее шоу, заглушавшее все остальные звуки. Мои руки, давно загрубевшие от десятилетий работы с чертежами и тушью, спокойно и неподвижно лежали на коленях...

Анна в ту ночь так и не смогла сомкнуть глаз. Она сидела на темной кухне, до белизны в пальцах сжимая кружку с давно остывшим чаем, и неотрывно смотрела в одну точку на стене. В соседней комнате раздавался тяжелый храп Игоря — человека, за которого она когда-то вышла по огромному чувству, а теперь не могла заставить себя даже находиться с ним в одном помещении. Четыре года назад ее привычный мир превратился в руины, когда в одно мгновение исчезли ее сыновья. Сотрудники органов тогда лишь разводили...

— Ты бы поостереглась, Света, с этими пришлыми. У них на лицах написано — беглые, — процедила Жанна, нервно поправляя дорогой шелковый шарф. Она перегородила мне дорогу прямо у стойки с хвойными саженцами, всем своим видом показывая, что разговор предстоит серьезный. От нее сильно пахло приторными духами, и этот тяжелый аромат перебивал привычный мне запах хвои и влажной земли, который всегда стоял в нашем садовом центре. Я отложила секатор и посмотрела на нее. Жанна была из тех женщин, которые считали себя негласными хозяйками нашего элитного загородного поселка...

Пронзительный скрежет металлических ножек по дорогому дубовому паркету эхом прокатился по прихожей. За этим неприятным звуком последовало тяжелое кряхтение и недовольное бормотание, похожее на ворчание старого, неисправного механизма. Дарья застыла на пороге своей квартиры, едва успев вытащить ключ из замочной скважины. Входная дверь была распахнута настежь. Из коридора тянуло удушливым запахом готовки и тяжелого цветочного парфюма — того самого, с приторными нотками дешевой ванили, который так обожала Зинаида Васильевна...

Снег залеплял глаза, а тонкая подошва домашних тапочек скользила по обледенелым ступенькам. Я стояла на крыльце нашего загородного дома, крепко сжимая лямку старого рюкзака. Свитер крупной вязки продувало насквозь. — Иди куда хочешь! Хоть на вокзал, хоть в подворотню! — голос отца, всегда такой спокойный и размеренный, сейчас срывался на хрип. В прихожей, прямо за его спиной, маячила Илона. Моя двадцатилетняя сводная сестра куталась в пушистый халат и старательно прятала усмешку, прикусывая нижнюю губу...

Металл дверного ключа неприятно холодил пальцы. Я привычным движением вставила его в замочную скважину, но он застрял на половине пути. В подъезде пахло сырой штукатуркой и запахами соседского обеда. Я покрутила ключ влево, затем с силой надавила вправо. Никакого результата. Механизм просто не поддавался, словно внутри стояла чужая сердцевина. За массивной стальной дверью отчетливо слышался скрип передвигаемой мебели по ламинату. Кто-то громко, с расстановкой давал указания. И этот властный, с хрипотцой голос я бы узнала из тысячи...

Золотистый свет закатного солнца мягко подсвечивал мраморные колонны холла. Роман Волков вошел в собственный дом без предупреждения, не дожидаясь, пока охрана доложит о его прибытии. Он просто хотел тишины. Пятнадцать месяцев эта тишина была его единственной спутницей, тяжелой и пыльной, как портьеры в заброшенном театре. Но сегодня дом звучал иначе. Со стороны кухни доносился звук, который заставил Романа замереть, не успев развязать узел дорогого галстука. Это не был звон посуды. Это был смех. Тройной, звонкий, похожий на рассыпавшиеся по кафелю стеклянные бусины...