Руст. Блинчики от Руста с хрустом по краям.

А в душе моей пусто, да и слов уж негусто. Попросить бы у Бога ещё слов хоть немного. Да зачем Бога мучить, да взбираться по круче, на лиловые тучи? Упаду неминуче. Как же крикнуть мне ветру, уносящему лето, чтоб вернулся за мною, чтоб унёс за собою? В те дремотные дали, что видны лишь едва ли, чтоб летели мы молча над земной грузной толщей. Над больными страстями, чтоб осталось под нами всё глухое, немое, пустое, мхом покрытое, всё былое. Что не слышало, не отозвалось, не открылось на самую малость. Ты неси меня ветер в родную вселенную, где лик неба так светел, где живёт сокровенное, где прозрачна вода до самого донца, где еда так вкусна...

В семь концов прокричал, прозвенел, прошептал, ведь слышнее всего на земле тихий шёпот. А в ответ слышу ропот. Слышу ропот глухой, чуть со злобой, "не кричи, не звени, не шепчи,ты не ангел с небес". А зачем же я здесь.,среди вас? Я ведь вашего племени люди, человеком родившись отчаянно. А в ответ лишь молчание. Но зачем вы молчите, раздвигая пустыню горизонтами бездны, зачем же? Молчит небо, о чём же? Боже, пошли же мне ангела, хоть блажного, чудного, юродивого, молчащего, тихо плачущего...

Повернуть бы мне время обратно, дерзко, лихо, чтобы до возврата в ту страну, где особенный свет, что не меркнет сквозь тысячу лет. Где в нагретую пыль у дороги окуну свои босые ноги, а потом побегу по асфальту. Не пройти по расплавленной смальте, можно только бежать мне по сливам перезревшим, упавшим, ленивым. Добежать до реки лимонадной, нет, не сладкой, но очень прохладной, с пузырьками водоворота, улетающей бесповоротно. Здесь такие быстрые реки, не торопятся вечности веки, ни сомкнуться над ними, ни смежиться, не догнать, не успеть за стремниной, не сравняться и до половины. Лучше просто в покое "понежиться"...

Уйти бы к зверям, туда, где спасаются странники, в лес дикий, иль в чистое поле, иль может в пески. Уйти тихой ночью, так, чтобы ни зги. Где домик ждёт крошечный, с упавшей стеной, окном заколоченным, с трубой от печи. Её больше нет, полегли кирпичи. Мышонок смешной мне вдруг на руку прыгнет, доверчивы глазки, он дом сторожит. И где ж твой хозяин? Нет, милый нет, к тебе не спешит. Давай-ка, огонь разведём, чтобы стало теплее, чтоб к нам пришли в гости. Другой, может, странник, а может быть странница с клюкою мозолистой, в одежде из трав, с покоем в глазах, догоревших и золистых. И тихо присядет к огню...

Тихо, неслышно, и всегда так, входит бабушка, улыбается, молча целует в макушку, в сумке лепёшки тандырные, яблоки. Осень, время плодов. О, как пахнет всё, хлебный дух немного с кислинкой, яблок прелесть пьянящая, а ещё сегодня цветы с корешками, покрытыми глиной. Всё в газете, в которой всё славно, надёжно, исправно. Чего же ещё? Осень - время посадок, того, что надолго. Теперь по утрам, сквозь туман студёнистый, иду тихо в сад, помолчать с хризантемами. Они прижились, неприхотливы. Немой монолог, безответный. Чего же ещё для покоя? Что в цвете твоём хризантемовый трон? Трон осени, трон печали...

Мне прочли мою сказку. Уплыла в море рыбка, уплыла золотая в море синее, в море пенное уплыла, не сказав ничего. Дальше жизнь, в ней по правилам, в ней всё правильно. Ох, и злая старуха, ой паскудница! И глаза у ней рыжим злом вовсе выжжены, страшны губы, свирепы, на щеках паутина, пута смертности. И скрипит, и скрежещет, злая старая. "Воротись, поклонись, попроси, отними, прогони, и убей, и умри". А в корыте пред нею, что колото, в нём рубаха, как саван для каждого, в нём идти по пути и по правилам. В нём белеют глаза и мертвеют слова. Обращаешься в каракатицу, и бредёшь, ползёшь в царство дряхлости...

В ожидании праздника дни томились покорные, в ожидании радости молчала душа, всё однажды отложилось, на потом, на потом... И рассудок, упрямый бес, говорил неспеша, вот, сначала бревно донести до печи, чтоб согрелись в ней тени в зелёном, вот, сначала бы снег огрести, чтоб сугробы стояли все в белом, вот бы всем не сказать поутру просто доброе слово, оголять ведь не хочется душу. Вот бы снова на пряной тропе, леса полного сновидений, не найти то, что ищешь, ведь закрыто в груди, всем страстям сюда не пробраться, отозвалась и жизнь, дни покрыла свинцовая тень, и дремотная вязкая лень оплела, полонила, вдруг, душу...

А мне бы, мне бы лета ещё, мне бы солнца слепящего, мне бы ливня звенящего, чтоб рукам горячо было в тесном трамвае чуть касаться с другими руками! Чтоб телесное в нём, человеческое, терпким духом точилось, как сочится сосна янтарём, чудной каплей, в которой миллионы лет приютились. Мне бы, чтобы песок согревал взгляд, приманивал, чтобы мякоть людскую, чтоб круглил бог наив, чтобы рядом река мне лукаво подмигивала, бликом вечности томной, неземной светоносности, чтобы птицы кружили в небе цвета индиго. Не спеша улетать, не должны спешить боги...

А взгляд, измученный пустотой, уносится вдаль безмятежной степи, качается поезд в безропотном рабстве повторов пути, пути кочевого, пути векового. И вижу, и знаю, там, там в глубине, в остывшей степи, где ветер ерошит седую ковыль, которая жмётся к балбале, ласкает её и жалобно тихо ей шепчет "проснись, проснись и останься, не уходи*. И внемлет подруге баба из камня, и чуть накренясь, о, тяжек покой, всё смотрит на Русь, Восток за спиной. И слышен из вечности топот копыт, то эхо сражений, то стон побеждённых, то тайна слиянья, свирепости дикой и жажды любить. Любить и владеть побеждённым...

"Самолёт, самолёт, ты возьми меня в полёт, а в полёте пусто, выросла капуста." Я кричу громко, я кричу звонко, так, что разлетаются воробьи с веток акации, белым цветом зацветшей. Я окончил первый класс и мне хорошо, только самолёт не берёт меня в полёт, улетает, в торжественно строгом небе, отражает, не скупясь вовсе, посылает на землю лучи солнца приветные, заботливо опекающие землю с её нервной и ищущей жизнью. А дома никого, все по делам, дома всё залито солнцем, всё нагрето до блаженства усталого. На плите в пузатой кастрюле, смешной, с необычными гнутыми ручками, красный борщ, собрав солнечный жар...

Как щебечет, словно просит, синичка, перелетает на ветку другую, и кивает. Кивает мне ветка покинутая, на другой ветви снова она и щебет и просит. "А они меня призывают, идти дальше, они скажут куда". Это странно, дом, укрытый плющом непролазным, скорей домик, он оставлен давно. Пожухшие окна, между стёкол на вате игрушки, на них пыль, но и пыль вся иссохшаяся, словно времени след, а не пыль. Дворик мал, едва повернуться, и синичка на яблоне, совсем одичавшей. Успокоившись, лишь крылом приглашает, а крыло с узором на ключик похожим. Нет, пойду, милая, здесь я незачем, слишком тихо здесь, страшновато, покойно...

"А правда ли, Наталья Васильевна, что в этой аудитории жил в своё время Андрей Платонов и работал в институте дворником?" Несколько, застав преподавателя врасплох, студент первокурсник из вазомоторных, улыбается приветливо, вопрошающе, не о том, что сам знает, а куража ради. Ну-ка, покажите своё уверенное, несокрушимое чувство к великому, Наталья Васильевна. "Да, Вы правы, в этой аудитории Литинститута жил в своё время Андрей Платонов, который не работал дворником, которому было просто и естественно утром взять в руки метлу и навести вокруг себя чистоту. Так что, простим дворников за их благородный, действенно нужный труд...