Истории, что живут внутри

Запах свежеиспеченного яблочного пирога смешивался с ароматом дорогого парфюма и едва уловимой, едкой ноткой недовольства. В гостиной Елизаветы Павловны всё было идеально: хрустальная люстра сияла, полированный стол отражал блики, на диване лежали дизайнерские подушки. Идеальный дом для идеального сына, Андрея. И совершенно не подходящий для его «неправильной» жены, Наташи. Наташа сидела на краешке дивана, пытаясь улыбаться. Её взгляд то и дело натыкался на идеальные складки штор, на идеальные фигурки на каминной полке...

Запах свежезаваренного липового чая и домашних сухарей с корицей всегда был визитной карточкой этой квартиры. Здесь, в сталинском доме с высокими потолками и лепниной, время будто замедлялось. Лидия Михайловна аккуратно расставляла чашки — старый мейсенский фарфор, уцелевший в эвакуацию, переживший переезды и коммуналки. — Коля, ты лимон нарезал? — негромко спросила она, не оборачиваясь. Николай Аркадьевич, седой, сухопарый мужчина с манерами старого профессора, возился у стола. Его руки чуть заметно дрожали, но он старался этого не показывать...

Запах дешёвого хлора и переваренной капусты преследовал Ирину всю дорогу от метро. Она ненавидела этот район — серые панельки, вечно хмурые лица и серый ноябрь, который здесь казался особенно липким. Ирина поправила воротник дорогого пальто и набрала код на обшарпанной двери. Она знала, что её ждёт за этой дверью. Это был ритуал, ежемесячная казнь, на которую она шла добровольно, сцепив зубы. — Явилась, — вместо приветствия бросила мать, Галина Ивановна. Она сидела в кресле, обложенная подушками, хотя ещё утром, как знала Ирина от соседки, бодро бегала в магазин...

Подъезд старой пятиэтажки встретил Марину знакомым запахом сырости и жареного лука. Она поднялась на четвёртый этаж, привычно обходя щербину на третьей ступеньке. В руках был пакет: мягкий творог, лекарства для отца и любимое печенье мамы. Дверь была не заперта. Марина зашла и замерла в прихожей. На полу стояли три огромные картонные коробки, перевязанные скотчем. — Мам? Папа? — позвала она, чувствуя, как внутри всё сжимается от недоброго предчувствия. Из кухни вышла Елена Петровна. Она выглядела постаревшей на десять лет: серый платок на плечах, глаза заплаканы, руки мелко дрожат...

Анна всегда считала, что у правосудия нет лица, есть только буквы закона и сухие факты. Но в этот вторник у правосудия были светло-карие глаза Марка и та самая едва заметная морщинка у переносицы, которую она привыкла целовать по утрам. Зал суда №4 казался ей сейчас не храмом истины, а душной клеткой, где пахло пылью и казенным страхом. Она стояла за трибуной обвинения, идеально прямая, в костюме, который сидел на ней как броня. На скамье подсудимых сжимался младший брат Марка, Денис — парень с бегающим...