Жизнь, как роман

Первый раз это случилось в пятницу. Я проснулась в два сорок от музыки — не громкой, но ритмичной, той, которую не перекроешь подушкой. Потом голоса, смех, что-то упало и покатилось. Я лежала и ждала. Иногда люди сами понимают, что уже поздно. В три пятнадцать ничего не изменилось. Я встала, прошла на кухню, выпила воды. Посмотрела в потолок. Квартира сверху — седьмой этаж, мы на шестом — была куплена год назад, въехала молодая пара. Виталий и Соня, я знала по именам с домофона. Встречались пару раз в подъезде, здоровались...

Я сварила чай в последний раз на этой кухне в пятницу вечером. Сейчас пишу это через три недели, с новой кухни. Она большая – гораздо больше той. Светлая, окна на двор. Пахнет иначе – свежей краской и чем-то новым. Кот уже освоился: обследовал углы за один вечер, выбрал место у батареи и теперь лежит там большую часть дня. Коты умеют привыкать – я говорила это Але, и оказалась права. Аля перестала плакать через неделю. Нашла во дворе девочку Машу – они вместе ходят в кружок рисования. Теперь она говорит: «Можно Маша придёт к нам?» Уже – к нам...

Я поняла это не сразу. Сначала казалось — совпадение. Каждый раз, когда мы приезжали к Галине Фёдоровне и я оставалась с ней на кухне, Олег появлялся через несколько минут. Садился рядом, включался в разговор. Я не думала об этом — просто он рядом, ну и хорошо. Потом однажды Галина Фёдоровна позвала меня посмотреть что-то в саду — какой-то куст, который она хотела пересадить, спрашивала мнения. Мы вышли вдвоём. Олег появился через минуту. — Вы тут? — сказал он. Голос лёгкий, но глаза смотрели на меня...

Папа умер в среду, рано утром. Я узнала в семь — позвонила мама, сказала коротко, голос ровный. Она всегда такая в момент удара — собранная, пока не останется одна. Я приехала через час. Мама стояла на кухне и смотрела в окно. Я обняла её сзади, мы простояли так минут пять. Она не плакала. Я тоже. Следующие три дня были заняты делами. Морг, свидетельство, похоронное бюро, кладбище, поминки. Звонки родственникам, которых мы не видели годами. Цветы, автобус, еда на поминках. Я делала списки, созванивалась, договаривалась...

Дядя Лёша умер в октябре, и оказалось, что он оставил квартиру мне. Не маме, не сестре, не жене, которая к тому времени уже три года как бывшая. Мне. Я была его любимой племянницей, хотя мы виделись раз в пять лет, не чаще. Он был из тех людей, которые не звонят, не приходят, но внутри – всегда рядом. Я это чувствовала. Оказывается, он тоже. Квартира была в центре. Двухкомнатная, пятый этаж, старый дом, высокие потолки. Там ещё стояла его мебель – старый диван, который я помню с детства. Его книги, его запах...

Валентина Петровна всегда звонила Максиму. За шесть лет, что мы вместе, я не могу вспомнить ни одного случая, чтобы она позвонила мне напрямую. Если нужно было передать что-то мне — через него. Если приглашала в гости — ему. Если хотела узнать, как я себя чувствую после болезни — тоже ему, а он уже пересказывал. Я не обижалась. Так сложилось. У них с Максимом были особые отношения — он единственный сын, она рано овдовела, они долго жили вдвоём. Я была в этой связке посторонней, пусть и близкой. Это не значило плохого...

Мы вернулись из отпуска в воскресенье вечером. Две недели в Сочи — море, жара, никаких новостей. Я специально не читала рабочую почту, Кирилл не проверял звонки. Договорились ещё в аэропорту: едем и отдыхаем по-настоящему. Так и вышло. Такси от аэропорта, сумки, лестница. Кирилл вставил ключ в замок — и ничего. Повернул снова. Ещё раз. — Не открывается, — сказал он. — Дай я попробую. Я попробовала. Ключ входил, но не проворачивался — как будто замок другой. Я посмотрела на дверь внимательнее. Замочная скважина была чуть другой формы...

Первые два года мы разговаривали за каждым ужином. Это не значит, что говорили что-то важное. Просто говорили – про день, про работу, про соседей, про то что видели по дороге. Иногда смеялись. Иногда спорили из-за пустяков – какой фильм смотреть, куда поехать в выходные. Но разговор был. Живой, без усилий. Потом что-то начало меняться. Медленно, как меняется всё настоящее – не в один день, а по чуть-чуть. Я не заметила момента, когда мы стали разговаривать реже. Как набирать вес – не видишь, пока не посмотришь на фотографию годовой давности...

Первый раз я это заметила после ссоры из-за новогодних планов. Мы не могли договориться — его родители, мои родители, наши с ним вдвоём. Разговор закончился тем, что Денис сказал что-то резкое, я замолчала, и вечер прошёл в тишине. На следующее утро он пришёл на кухню, где я пила кофе, сел напротив и сказал: — Прости меня. Я был вчера невыносим. Ты не заслуживала этого — ты всегда такая терпеливая, всегда всё понимаешь, а я воспользовался этим. Мне стыдно. Я иногда сам себя не понимаю — откуда это берётся...

Первый раз я ушла в октябре, на третий год. Собрала сумку вечером, пока Женя был на работе. Не всё — только необходимое: документы, ноутбук, одежды на неделю. Написала на листке: мне нужно побыть одной. Положила на кухонный стол, придавила кружкой, чтобы не улетел. Уехала к подруге Кате. Она не задавала лишних вопросов — просто постелила диван и сварила чай. Я прожила у неё девять дней. На десятый позвонил Женя. Мы разговаривали час. Потом ещё раз. Потом он приехал — стоял в прихожей у Кати, мял в руках шапку, говорил тихо и смотрел на меня так, как смотрят, когда по-настоящему боятся потерять...

Мама заболела в том году, когда мы со Стасом поженились. Не сразу – сначала было просто: она чуть медленнее, чуть рассеяннее. Я думала: возраст, ей тогда было шестьдесят семь. Думала: устала, зима, тёмные дни. Думала много объяснений, потому что не хотела принимать правду. Потом стало нельзя не думать правду. К лету она перестала узнавать соседей. К осени – путалась, какой год. К следующей зиме – иногда смотрела на меня и спрашивала: «А вы к кому?» Это был диагноз, у которого есть название, но я долго не могла его произносить вслух...

Родители сказали нам в один день — в воскресенье, за чаем. Папа начал издалека: вы оба взрослые, мы думали долго, это не просто так. Мама сидела рядом и смотрела в стол. Потом папа сказал: квартиру на Садовой мы оформляем на Костю. Вам обоим это нужно знать. Костя — мой брат. Он на три года старше, женат, двое детей. Квартира на Садовой — двухкомнатная, в хорошем районе, родители купили её давно как вложение. Сдавали, потом перестали, квартира стояла пустая. Я посмотрела на маму. Она по-прежнему смотрела в стол...