Истории людей.

Деревня Заречье знала деда Егора как человека замкнутого. Жил он на самой околице, в избе, некогда крепкой, а теперь заметно покосившейся, как и ее хозяин. В магазин заходил редко, говорил мало – от силы два слова: «Хлеб», «Соль», «Спички». Соседи пожимали плечами: «Характерный». Или: «Со времен войны, поди». И шли своей дорогой, оставляя старика в его тишине и явной бедности. Огород у него был запущен, дрова пилил как-то уж очень долго и тяжело, коровы не держал – только куры да кот полудикий. Хозяйка магазинчика, тетя Глаша, женщина общительная и глаз острого, первая заметила странность...

Тишина в деревне Подосиновке по утрам была особенной. Не городской гул, а мягкое, сонное звенение – где-то петух охрипло крикнул, корова мычала за околицей, да ветер шелестел старой черепицей на крыше бабы Маниного дома. Дом этот, покосившийся, но все еще крепкий, стоял чуть в стороне от основной улицы, будто стесняясь своей ветхости. Баба Маня, худенькая, как тростинка, но с глазами, полными былой остроты, открыла скрипучую калитку, чтобы вынести миску с водой для единственной курицы-несушки, своей кормилицы Краснушки...

Запах жареных пирожков с капустой настойчиво бил в нос, едва Ирина переступила порог. Он странно контрастировал с вычурной вывеской, нарисованной от руки на картоне и прилепленной к двери обычной пятиэтажки: "Кружевной салон. Обеды для души". Ирина фыркнула про себя. "Кружевной салон"? В их-то захолустном городишке, больше похожем на большую деревню? Любопытно. – Здравствуйте-здравствуйте! Проходите, не стесняйтесь! – Голос был теплым, чуть нервным. Из крохотной кухоньки появилась хозяйка. Анна. Женщина лет сорока пяти, строгая, подтянутая, в простом, но безупречно чистом вязаном кардигане...

Мороз в ту зиму стоял лютый, щиплющий, будто сама Снежная Королева решила обосноваться в их забытой богом деревеньке Подгорное. Дым из труб висел низко, неподвижно, словно замерзший серый плед. Старухи в домах, где печки топились через раз, кутались в все валенки и платки разом, а на стенах иней цвел причудливыми узорами. И именно в эту стужу началось чудо. Первой заметила Прасковья Федоровна, она же тетя Паша. Проснулась как-то утром, глянула в заиндевевшее окошко – а у крыльца, ровно так, как она мечтала, сложена аккуратненько, как по линеечке, целая гора дров! Поленница – загляденье...

Дождь барабанил по старой жести крыши, словно торопливые пальцы. Катя стояла на скрипучем крыльце дедушкиного дома и смотрела на царство, которое он упрямо называл своим садом. Царство было огромным, слегка запущенным, но... живым. Слишком живым для одного древнего старика с больными суставами. – Деда, ну как ты один со всем этим управляешься? – Катя обернулась в полумрак сеней, где Архип Петрович возился с самоваром. Его спина, согнутая годами и трудом, напоминала корявую яблоню. – Тут же гектар! Или больше! Из темноты донеслось сердитое фырканье...