Истории людей.

Деревня Заречье знала деда Егора как человека замкнутого. Жил он на самой околице, в избе, некогда крепкой, а теперь заметно покосившейся, как и ее хозяин. В магазин заходил редко, говорил мало – от силы два слова: «Хлеб», «Соль», «Спички». Соседи пожимали плечами: «Характерный». Или: «Со времен войны, поди». И шли своей дорогой, оставляя старика в его тишине и явной бедности. Огород у него был запущен, дрова пилил как-то уж очень долго и тяжело, коровы не держал – только куры да кот полудикий. Хозяйка магазинчика, тетя Глаша, женщина общительная и глаз острого, первая заметила странность...

Тишина в деревне Подосиновке по утрам была особенной. Не городской гул, а мягкое, сонное звенение – где-то петух охрипло крикнул, корова мычала за околицей, да ветер шелестел старой черепицей на крыше бабы Маниного дома. Дом этот, покосившийся, но все еще крепкий, стоял чуть в стороне от основной улицы, будто стесняясь своей ветхости. Баба Маня, худенькая, как тростинка, но с глазами, полными былой остроты, открыла скрипучую калитку, чтобы вынести миску с водой для единственной курицы-несушки, своей кормилицы Краснушки...

Запах жареных пирожков с капустой настойчиво бил в нос, едва Ирина переступила порог. Он странно контрастировал с вычурной вывеской, нарисованной от руки на картоне и прилепленной к двери обычной пятиэтажки: "Кружевной салон. Обеды для души". Ирина фыркнула про себя. "Кружевной салон"? В их-то захолустном городишке, больше похожем на большую деревню? Любопытно. – Здравствуйте-здравствуйте! Проходите, не стесняйтесь! – Голос был теплым, чуть нервным. Из крохотной кухоньки появилась хозяйка. Анна. Женщина лет сорока пяти, строгая, подтянутая, в простом, но безупречно чистом вязаном кардигане...

Мороз в ту зиму стоял лютый, щиплющий, будто сама Снежная Королева решила обосноваться в их забытой богом деревеньке Подгорное. Дым из труб висел низко, неподвижно, словно замерзший серый плед. Старухи в домах, где печки топились через раз, кутались в все валенки и платки разом, а на стенах иней цвел причудливыми узорами. И именно в эту стужу началось чудо. Первой заметила Прасковья Федоровна, она же тетя Паша. Проснулась как-то утром, глянула в заиндевевшее окошко – а у крыльца, ровно так, как она мечтала, сложена аккуратненько, как по линеечке, целая гора дров! Поленница – загляденье...

Дождь барабанил по старой жести крыши, словно торопливые пальцы. Катя стояла на скрипучем крыльце дедушкиного дома и смотрела на царство, которое он упрямо называл своим садом. Царство было огромным, слегка запущенным, но... живым. Слишком живым для одного древнего старика с больными суставами. – Деда, ну как ты один со всем этим управляешься? – Катя обернулась в полумрак сеней, где Архип Петрович возился с самоваром. Его спина, согнутая годами и трудом, напоминала корявую яблоню. – Тут же гектар! Или больше! Из темноты донеслось сердитое фырканье...

Тихий городок Подгорный жил своей размеренной, немного сонной жизнью. Особенно в районе Старых Лип, где в небольших, потемневших от времени домиках ютились в основном пенсионеры. Жили они скромно, а то и бедно, выживая на крошечные пенсии. Новости тут разносились быстро, и в последние недели все только и говорили об одном – о таинственном благотворителе. Первой о нем заговорила бабушка Соня, бойкая старушка с острым язычком. Пришла она как-то утром в местный магазинчик "У Людмилы", размахивая синим пластиковым пакетом...

Борис Иванович Морозов был для всего подъезда этаким вечным грозовым облаком на седьмом этаже. Ворчал на лифт, который «скрипит, как нечистый», ворчал на соседского кота, «бесстыже орущего под дверью», но больше всего доставалось бедной почтальонше Тане. Каждый раз, когда она, запыхавшись, засовывала пачку газет и квитанций в его почтовый ящик с выщербленным номером «37», дверь квартиры распахивалась с грохотом. – Опять?! – гремел Борис Иванович, брызгая слюной. Лицо его, изборожденное глубокими морщинами, багровело...