Перчинка бытия

Утром, когда солнце ещё только касалось кончиками света верхушек старых тополей, Анна уже стояла на крыльце с чашкой чая в ладонях, будто держа в них нечто большее, чем просто фарфор и тёплая жидкость. Ветер гулял по улице, вздымая пыль с просёлочной дороги, и принёс с собой лёгкий запах чего-то незнакомого — не мёда, не мяты, не смородины, но родного, как детский смех, утерянный где-то в памяти. Анна сделала глоток, задержала дыхание. «Опять», — прошептала она, будто говоря с самой собой или с кем-то, кого никто не видел...

Лес встретил её тишиной, какой она не слышала уже много лет. Не той липкой, напряжённой тишиной городских квартир с толстыми стенами, где за молчанием прячутся скандалы и разочарования, а живой, дышащей — с шорохом листьев, глухим стуком дятла где-то высоко в кронах и птичьим щебетом, будто кто-то сыплет из коробочки мелкие, звенящие зёрна. Марина шла по узкой тропе, запорошённой сухой хвоей, и чувствовала, как уходит из плеч тяжесть, которую таскала с собой с тех пор, как умер Саша. «Могу я приехать?» — написала она дочери два дня назад...

Телефон завибрировал в кармане пиджака ровно в тот момент, когда Иван отхлебнул кофе, уже остывшего — как и всё в его графике сегодня. Экран загорелся не спрашивая, и имя в верхнем левом углу заставило его медленно поставить чашку на край стола. — Иван? — раздался голос, мягкий, как старое одеяло, но с той непреложной интонацией, до которой невозможно не добраться. — Ты помнишь, во сколько обед? — Да, мам, — сказал он, снимая очки и потирая переносицу. — В двенадцать. — Уже двенадцать пятнадцать...

Утро началось с кофе и скрипа половиц — тихого, протяжного звука, который знают только старые дома. Елена Фёдоровна отодвинула стул, поставила чашку на подоконник и вгляделась в улицу. За окном серело, как будто небо ещё не решило, быть дню или нет. Тени от лип тянулись по асфальту, будто кто-то провёл по земле углём. Она привыкла к этому времени — к сумеречной тишине, к запаху мокрой листвы, к первому щебету воробьёв. В эти часы ей всегда казалось, что прошлое ближе, чем настоящее. Сегодня особенно...

Дом стоял на отшибе, за железной калиткой, скрытой бузиной и дикой сиренью, будто стыдился своей обветшалости. Крыльцо просело, на окнах — тусклые стёкла с трещинами, будто застывшими слезами. К нему вела тропка, проложенная годами по той самой, что утаптывала бабушка, когда шла за молоком, по той, что потом топтала мать, и, наконец, я — Лариса, в сапогах с истёртой подошвой, в пальто, которое уже третий сезон кажется слишком большим. Я шла не спеша. Сердце билось размеренно, но в груди сидело что-то тяжёлое, сухое, как перестоявшиеся угли...

Она открыла шкаф не потому, что хотела. Просто рука сама тянулась к верхней полке, ещё до того, как глаза привыкли к полумраку утра. Сын уехал, квартира сжала горло, как тесный воротник старого платья, и Лидия почувствовала — надо сделать хоть что-то. Хоть один жест против этой немой оболочки дома, где каждая тень повторяла его походку. С лестницы, что держалась на верёвке и трёх гвоздях, она сняла коробку из картона, обмотанную паклей и скотчем. Пыль осела на ладони, лёгкая, как пепел. Она поставила ящик на стол и медленно развернула угол — будто боялась разбудить кого-то внутри...

Окно было открыто, и ветер набирал силу ближе к вечеру — полоскали на верёвке простыни, будто белые флаги, сданные городом жаре. Анна сидела на старом диване, упираясь локтями в колени, и смотрела, как мать складывает последний платок в коробку. «Зачем всё это? — сказала она. — У тебя же уже три года как нет кашля. Доктор сказал: дышится свободно». Мать не ответила сразу. Только медленно вытерла пальцы о передник, хотя руки были сухие. «Там, где я родилась, воздух другой, — сказала она наконец. — Не такой густой...

Аня захлопнула дверь офиса с такой силой, что стекло в раме дрогнуло, как будто тоже пыталось вырваться. Лист бумаги в её руке дрожал — не от ветра, не от холода, а от чего-то глубже, чем дрожь мышц. Это был запрос на одобрение: «Прошу согласовать график отпуска с 15 июня по 10 августа». Три строчки. Столько лет ради трёх строчек — и всё равно нужно было просить. Она подошла к окну, встала на подоконник, расправила плечи, как будто впервые за десять лет почувствовала пространство вокруг себя, и бросила лист вниз...

На углу улицы Мира и переулка Вишнёвого, где асфальт давно покрылся сетью трещин, похожих на кружево бабушкиной салфетки, стоял старый трёхэтажный дом с кинувшимся набок балконом. Там жила Саша. Не Сашенька, не Сонечка, не милая детка из третьего подъезда — просто Саша. Сорок три года, карие глаза, каштановые волосы, чуть тронутые сединой у висков, и взгляд, в котором читалось: я знаю, как устроен мир, и не уверена, что он мне нравится. Она работала учителем русского языка и литературы в местной школе №7...

Она не сразу поняла, почему её послали именно сюда. В протоколе стояло — «наблюдение, кратковременное пребывание, без вмешательства». Словно речь шла о клиническом опыте, а не о человеке за стеной. Но Ольга привыкла не задавать вопросов. Её задача — заходить, сидеть, слушать. Быть как воздух. Прозрачной, но присутствующей. — Вы к нему? — спросила медсестра, не отрываясь от планшета. — Да. Меня Ольга зовут. Мне сказали, могу сесть на час. — Пятнадцать минут опоздания. — Меня задержали у стойки. Пропуск долго регистрировали...

Пыль висела в воздухе, как тонкая пелена, и каждое движение Валерия будило её — поднималось вверх, клубилось, садилось на ресницы, на воротник старого пуховика. Он не знал, зачем сюда полез. Матвей давно уже предлагал расчистить чердак: «Там, наверное, целый музей лежит — от советских утюгов до фотокарточек с космонавтами». Валерий только усмехался в ответ, хотя в груди что-то сжималось при мысли о старых вещах. Щепки скрипели под ногами, одна доска провалилась, он едва устоял на месте, ухватившись за стропила...

Шоссе ползло меж ржавеющих полей, будто усталое существо, едва державшееся на ногах. По обе стороны — пожухлые кусты, заборы на сросшихся ногах, дома с ошкуренными стенами, где каждый кирпич рассказывал историю давнего ремонта, так и не законченного. Машина Веры пыхнула в третий раз, и та потёрла висок, будто от этого мотор взмолится и заработает ровно. «Опять ты за своё? — проговорила она, постукивая пальцем по приборной панели. — Я ж говорила — пора менять. Ты уже старше меня, а всё думаешь, что справишься»...