Милена Зорина

— Это не твой дом, Люба! Не твой, поняла? Хватит тут хозяйничать, будто барыня какая! — голос Анны Петровны дрожал от злости, а её пухлые пальцы сжимали край клетчатой скатерти, будто собирались её сдернуть со стола. Люба, стоя у плиты, не обернулась. Она помешивала деревянной ложкой в кастрюле, где пыхтел борщ, и только плечи её чуть напряглись. — А чей же он, Анна Петровна? Ваш, что ли? — спокойно, почти насмешливо ответила Люба, наконец повернувшись. Её тёмные глаза сверкнули, но голос остался ровным...

Светлана поправляла фату на голове дочери, стараясь не смотреть в зеркало слишком долго. Аня сияла — белое платье струилось по её тонкой фигуре, глаза блестели от счастья. В комнате царила суета: подружки невесты то и дело вбегали с какими-то мелочами, кто-то поправлял букеты на столе, а тётя Маша, громко причитая, искала потерянную заколку. Светлана улыбалась, но внутри у неё всё сжималось. Сегодня Аня выходила замуж за Максима, и, казалось бы, радоваться надо, но что-то тяжёлое давило на сердце...

— Да что ты себе позволяешь, Гена?! — Лариса хлопнула дверцей кухонного шкафа так, что стаканы дрогнули. — Думаешь, тебе всё можно?! — Лар, не начинай, — устало ответил Геннадий, присев за стол. — Я всего лишь сказал, что хочу поговорить с матерью насчёт квартиры. Что тут такого? — «Чего тут такого»? — передразнила жена. — Ты слышал, как ты это сказал? «Мама, ну ты же перепишешь квартиру на меня, ты же не дашь мне остаться на улице». Ты всерьёз решил, что твоя мать тебе всё обязана? — Лариса, ты сама посуди, — Гена развёл руками...

— Ты что, серьезно, Лариса? — голос Сергея дрожал от возмущения, он даже привстал с дивана, сжимая телефон. — Я должен теперь из своей квартиры съехать, потому что твой мужик так решил? Лариса сидела за кухонным столом, нервно теребя край скатерти. Ее лицо было бледным, глаза бегали по комнате, словно искали точку опоры. Она молчала, только губы подрагивали, будто слова застревали где-то внутри. — Мам, я не понимаю, — продолжал Сергей, расхаживая по комнате. — Это моя квартира! Я ее своими руками...

Катя стояла у окна, теребя край занавески. За стеклом шёл мелкий дождь, и капли размеренно стекали по стеклу, как будто кто-то сверху выдавливал из туч усталую влагу. В комнате было тихо. С кухни доносился стук посуды — Варвара Никитична мыла чашки, что остались после завтрака. Катя вздохнула и отошла от окна. В голове крутились обрывки утреннего разговора. Муж, Саша, ещё с вечера уехал в командировку, и теперь она осталась с его матерью наедине. Это всегда было немного напряжённо, но сегодня свекровь перешла грань...

– Я больше никуда с тобой не поеду! Ни-ку-да! – голос Кати дрожал, в руке она сжимала карту курорта, измятую и почти порванную. – Отлично, – ответил Сергей, даже не глядя в её сторону. – Тогда сиди здесь, на этой лавочке, и наслаждайся жизнью. – И буду! – Катя с вызовом посмотрела на мужа. – По крайней мере, не заблужусь в этих твоих треккингах! – Я тебя не тащил, сама согласилась! – голос его был всё громче. – Сама сказала: «Хочу горы, хочу пешком, хочу впечатлений»! А теперь виноват я, что ты устала? – Я не устала...

Лидия Ивановна сидела за своим столом в учительской, перебирая стопку тетрадей. Школьный день закончился, но она не торопилась домой. За окном моросил дождь, и капли стекали по стеклу, оставляя тонкие дорожки. В учительской было тихо, только где-то в коридоре хлопнула дверь, да из соседнего кабинета доносились приглушённые голоса. Лидия Ивановна вздохнула, открыла очередную тетрадь и начала проверять сочинение. Её красная ручка зависла над строчками, но мысли были где-то далеко. — Лидия Ивановна, опять засиживаетесь? — в дверях появилась Зинаида Петровна, завуч, с неизменной папкой под мышкой...

— Только скажи, что ты опять выбрал что-то бежевое, — сказала Людмила, едва ступив в комнату. Александр, стоявший у окна с чашкой чая, обернулся, словно не сразу понял, о чём речь. — Я выбрал практичный цвет. К нему всё подойдёт. — К нему ничего не подойдёт. Он безликий, как больничная палата. — Люд, ну хватит уже, — Александр поставил чашку на подоконник и вздохнул. — Мы этот диван выбирали два месяца. Я устал ходить по магазинам. И ты устала. — А я тебе сразу говорила — давай подождём. Зачем было покупать абы что? Только потому, что скидка? Он промолчал...

— Ты опять за своё, Лида? — голос Нины Ивановны дрожал от раздражения, она стояла в дверях своей квартиры, уперев руки в бока. — Сколько можно? Я тебе сто раз говорила: не лезь в мою жизнь! — А что мне ещё делать, Нина? — Лида, соседка с третьего этажа, всплеснула руками, её глаза сверкали от обиды. — Ты же как в пещере сидишь! Ни с кем не разговариваешь, из дома почти не выходишь! Я за тебя переживаю, дурочка ты эдакая! — Переживать она за меня будет! — Нина Ивановна фыркнула, поправляя платок на голове...

— Ты с ума сошёл?! — голос Зои сорвался на визг. — Это кто?! Кто эта женщина?! Никита растерянно стоял на пороге, держа за руку невысокую, тщательно накрашенную блондинку в ярком плаще. У неё в руках был большой чемодан, на плече — сумка. На лице — улыбка, натянутая и чужая. — Зоя… подожди, — начал Никита, но Зоя уже металась по прихожей, будто стараясь осознать, что это не дурной сон. — Ты сказал, что женишься, — резко бросила она. — Сказал: "Знакомься, мама, это моя Лариса!" А кто эта? Где Лариса? — Это… это Тая, — Никита почесал затылок, избегая смотреть матери в глаза...

— Я тебе говорю, это не наш ребёнок! — выкрикнул Саша, глядя на жену с таким отчаянием, будто она сама всё подменила. — Посмотри на неё внимательно! У неё глаза серые! У нас обоих карие! Аня отшатнулась от кровати, на которой спала её новорождённая дочь, и покачала головой: — Ты с ума сошёл? Это мой ребёнок! Я её родила, я помню каждую минуту! Какая разница, какие у неё глаза, они у младенцев часто меняются! — Не крути мне мозги! — голос Саши дрогнул, — я всю ночь в интернете сидел, читал. Такое...

Марина сидела на кухне и смотрела в окно, не замечая ни редких прохожих, ни мокрых пятен на асфальте. В голове крутились фразы, которые она хотела сказать, но всё никак не решалась. За последние три дня она столько раз прокручивала разговор с Валей, что уже и не знала, где правда, а где обида. Надо поговорить. Не по телефону, не через смайлики и обиженные голосовые. А по-настоящему. Спокойно, по-человечески. Подняться, прийти и сказать: «Прости, я была неправа». Но всё равно было страшно. Они дружили с детства...