Рассказы в моей душе

На склоне холма, где солнце по утрам золотит кромки трав, а ветер носит запах старых деревьев, стоял дом — покосившийся, но крепкий, как человек, переживший многое. Его стены были деревянные, пропитанные дымом, дождём и тишиной. В этом доме жил старик по имени Ёсэй. Он просыпался рано. Ещё до рассвета. В темноте шелестел по кухне, ставил старый чугунный чайник на огонь, клал щепотку зелёного чая, дождевую воду, ждал, пока зашумит. Не спешил. Спешка — удел юных, а у Ёсэя время шло не по часам, а по дыханию...

Когда мне было восемь лет, папа ушёл. Не на работу, не в магазин и не в командировку, как бывало раньше. Он ушёл навсегда. Именно так сказала мама, и это слово — «навсегда» — пронзило меня, как холодный зимний ветер. Оно прозвучало как выстрел, от которого сжимается сердце. Оно было тяжёлым, как папины армейские ботинки, стоявшие ещё тогда у двери. Холодным, как февраль, в который всё случилось. Я не сразу поняла, что значит — умер. Меня посадили в кресло в гостиной, мама опустилась передо мной на колени и крепко держала мои ладони...

Когда Лизе было шесть лет, она боялась темноты больше всего на свете. Не пауков, не уколов, не даже строгой учительницы по музыке. Нет. Настоящий страх начинался тогда, когда щёлкала лампочка в её комнате, и мрак начинал расползаться по углам, будто живое существо. Особенно страшным был бабушкин старый шкаф — огромный, деревянный, с витиеватыми ручками и большим зеркалом, в котором отражалась комната, но казалось, будто внутри живёт что-то совсем другое. Каждый вечер Лиза просила: — Бабушка, оставь свет в коридоре...

Я не знала, как должен выглядеть последний вечер. Не верила, что он наступит так тихо, почти буднично. Без громких слов, без «навсегда» и «никогда». Просто... наступил вечер, как любой другой. Каролина пришла ко мне, как обычно — тихо, без стука, ключи у неё были с тех пор, как мы стали «мы». Она всё ещё носила их в кармане, хотя давно уже могла бы отдать. Но не отдала. Наверное, потому что не была готова. Или потому что я не был. — Привет, — сказала она, будто между нами не было двух месяцев тишины...

Вера Павловна вышла в магазин за молоком и хлебом. Небо затянуло серыми тучами, по асфальту стекали капли моросящего дождя. Осенний день дышал сыростью и пустотой. У подъезда, на скамейке, под промозглым ноябрьским дождём сидел ребёнок. Совсем один. Мальчик лет трёх, в тонкой курточке и с рюкзачком, из которого выглядывал мишка с оторванным ухом. Его тонкие плечи дрожали, и он прижимал к себе игрушку, как будто она могла его защитить. Вера Павловна остановилась. Сердце кольнуло, как от резкого укола...

Она жила одна. Уже пятнадцать лет. В квартире, где стены помнили смех её сына, шаги мужа, запах яблочного пирога и громкое "ура" под Новый год. Сейчас стены молчали. Звуки стали чужими. Телевизор играл для мебели, как будто и он смирился с тем, что его никто по-настоящему не слушает. Письма лежали в ящике стола, покрытые лёгкой пылью, и голосовой помощник был единственным, кто регулярно желал ей доброго утра. Людмиле Петровне было шестьдесят один. Она привыкла к одиночеству. Привыкла к молчанию. К очередям в магазине, где продавцы смотрят сквозь тебя...

Каролина сидела на подоконнике, держа в руках то самое письмо. Бумага чуть пожелтела, чернила выцвели — но каждое слово отпечаталось в памяти, словно оно было вырезано лезвием по сердцу. За окном серел февральский вечер, с крыш капала вода, и мокрый снег тихо шуршал по подоконнику, словно что-то напоминал. Она держала письмо, как держат детскую фотографию: бережно, будто боясь разрушить воспоминание. Вчера она получила сообщение от него. Спустя столько лет. Простое, короткое: "Я всё прочитал. Прости, что тогда не ответил...

Когда она впервые забыла его имя, он ничего не сказал. Просто улыбнулся, погладил её по волосам и сказал, что он рядом. Всегда рядом. Это был мягкий вечер конца сентября, за окном шелестели листья, и в комнате пахло яблоками, слабым лекарственным сиропом и еле уловимым ароматом ландышей — её любимых. Он читал ей тогда Чехова, как раньше. Как в те первые годы, когда они только переехали в маленький домик на окраине, только они вдвоём, с книгами и котом, который спал у их ног. Она засыпала, и он читал всё равно...

Когда зазвонил телефон, я стояла у окна, прижимая ладони к горячей кружке чая и наблюдая, как капли дождя медленно стекали по стеклу, сливаясь в кривые линии, будто рисуя чей-то неуклюжий автопортрет на фоне серого февральского вечера. Город за окном казался безжизненным и выцветшим, как старая фотография, забытая в ящике. День был невыносимо тяжелым: начальник снова придрался к каждой мелочи, взгляд его был колючим, слова — режущими, и даже привычная маска безразличия на моём лице трещала под давлением усталости...

— Он обязательно вернётся. Вот увидите, — говорила я себе, подливая чай в чашку, словно этот жест был ритуалом ожидания, упрямым символом веры в чудо, которое всё не происходило. Каждый вечер я заваривала липу. Именно липу — он любил её аромат. Говорил, что он пахнет летом, его родной деревней и счастливыми годами, когда ещё всё было просто и беззаботно. Я ставила вторую чашку напротив себя. Сначала — для настроения, потом — по привычке. А вскоре — как обет: пока в доме стоит вторая чашка, он не забыт...

Когда мне было девять, мама впервые включила мне ту самую мелодию. Я тогда сидела на полу в пижаме с зайцами и пыталась собрать пазл, но остановилась, услышав, как старенький магнитофон, хрипящий на вдохе, словно собирался ожить, заиграл. Сначала — тонкие переливы пианино, затем — голос женщины, тёплый и слегка дрожащий, словно шёлк, пропитанный временем. Мама села рядом, на диван, и вдруг закрыла глаза. Я увидела, как по её щеке скатилась слеза, и она, не сдерживая эмоций, прошептала: «Это — моя песня»...

Январь 1942 года. Ледяной ветер стучит в деревянные рамы окон, словно настойчиво хочет попасть внутрь. В углу комнаты потрескивает крошечная печка-буржуйка, но тепла она почти не даёт — больше дымит, чем греет. На столе — пожелтевший лист бумаги, старая чернильница и обгрызенное перо. Над ним склонилась женщина, лет сорока, с впалыми щеками, глазами, потемневшими от усталости, и замотанным в платок лицом. Звали её Анна Петровна. «Милая Танечка, Сегодня 123-й день блокады. Я пишу тебе это письмо в полной тишине, которую нарушает только вой сирены и редкие разрывы за горизонтом...