Картины жизни

Дарья перевернула жестяную банку из-под чая над столешницей. На ламинированную поверхность со стуком упала металлическая скрепка и пара скомканных чеков из супермаркета. Больше внутри ничего не было. Плотный конверт с наличными, который лежал там еще в воскресенье, исчез. Она не стала кричать или сердиться. Просто закрыла крышку и аккуратно поставила банку на полку. В квартире гудел старый холодильник, за окном сигналили машины. Обычный вторник. В коридоре щелкнул замок. Роман зашел в прихожую, стряхивая...

Матвей возился с отверткой в клеммнике распределительного щитка, при этом пытаясь отогреть дыханием задеревеневшие пальцы. Ноябрьский ветер задувал под воротник рабочей куртки, а внизу, в серой жиже раскисшего коровника, недовольно мычало стадо. Смена подходила к концу, но домой идти не хотелось. Дома ждала въедливое ворчание пожилой матери и тяжелый запах успокоительных капель. — Опять суставы крутит? — мать, Тамара, сидела на табуретке, кутаясь в колючую пуховую шаль. Матвей молча стянул испачканные сапоги...

Колеса такси с хрустом проехали по камням у ворот. Ксения даже не успела подняться с плетеного кресла, как металлическая калитка с громким звуком распахнулась до упора. В проеме стояла Маргарита Львовна. Рядом с ней на влажной траве стояли огромные клетчатые сумки, связка черенков для лопат и картонные коробки, из которых торчали длинные зеленые стебли помидорной рассады. — Чего застыла? — свекровь вытерла лицо и по-хозяйски окинула взглядом участок. — Иди сумки помоги занести. Там банки пустые под закрутки на дне, смотри не разбей...

Звук прибора у кровати раздавался в ушах монотонно и настойчиво. Дарья попыталась сглотнуть, но во рту все совсем пересохло. Глаза открывались с огромным трудом, веки будто налились тяжестью. Она ощущала грубую ткань больничной простыни и собственное тело, которое совершенно не слушалось. В горле было неприятно от устройства для помощи в дыхании, а вокруг стоял стойкий запах чистоты и особых медицинских растворов. Где-то справа задвигался стул на металлических ножках. Раздался глухой кашель, а затем шаги...

— Ты вообще соображаешь, что творишь? Триста пятьдесят тысяч! В никуда! Максим даже не стал снимать куртку. Он швырнул мокрый после затяжного осеннего дождя зонт-трость прямо на светлый ламинат. От его одежды резко несло сырой одеждой и его внешний вид был — верным признаком того, что перед тем как зайти в квартиру, он долго стоял у подъезда, накручивая себя к разговору. В вытянутой руке он сжимал смятый лист формата А4. Дарья медленно закрутила вентиль на кухонной раковине. Старые трубы глухо гуднули где-то в перекрытиях...