Картины жизни

В частной клинике «Грация» пахло не лекарствами, а деньгами и страхом потерять работу. Ольга знала этот запах слишком хорошо. Он въелся в её старую куртку, в огрубевшие от дешевой хлорки руки, в мысли. Тридцать четыре года. Красный диплом экономиста пылится где-то в шкафу. А здесь, в городе, она — «эй, ты, с ведром». Потому что экономисты без опыта не нужны, а Ване нужны зимние ботинки и логопед. — Шевелись, Ольга! — голос Инги Витальевны, старшего администратора, напоминал звук пенопласта по стеклу...

Звонок в дверь был не коротким и вежливым, а требовательным — три длинных гудка подряд. Так звонят только полиция или Надежда Викторовна. Марина вздохнула, откладывая книгу. Субботнее утро, которое они со Славой планировали провести в постели до обеда, приказало долго жить. Свекровь вошла в квартиру как ледокол «Ленин» в арктические льды — шумно, мощно и не замечая препятствий. В руках она держала огромную, завернутую в газеты раму. — Сюрприз! — гаркнула она с порога, не снимая сапог. — Принимай, именинница! Это тебе на тридцатилетие...

Январь 2008-го. В подъезде пахло кислой капустой и хлоркой — Надежда только что закончила мыть пролеты с первого по пятый. Спина гудела так, словно вместо позвоночника вставили ржавый штырь. Ей хотелось одного: добраться до своей каморки под лестницей, где она хранила ведра, и просто посидеть пять минут в тишине. Звук она услышала, когда отжимала тряпку. Не крик, а странное, приглушенное кряхтение. Будто котенок застрял в вентиляции. Надежда вытерла руки о халат и пошла на звук. К мусоропроводу...

Ветер швырнул в лицо горсть колючего снега. Я плотнее закуталась в шарф, прижимая к груди папку с документами. Свидетельство о расторжении брака — всего лишь лист гербовой бумаги, но по ощущениям он весил легче пуха, словно с плеч сняли бетонную плиту. Виталик вышел следом. Он нервно дергал воротник кашемирового пальто — того самого, что я купила ему с годовой премии. Вид у него был помятый, глаза бегали. Он все еще не верил, что «дойная корова» ушла из стойла. — Ира, подожди! — он догнал меня у парковки, перегородив путь...

Графин с крепким на столе запотел, а лица соучредителей расплывались в сытой ухмылке. Дмитрий Сергеевич Волков смотрел на всё это с тошнотой — квартальный отчет закрыт, цифры стоили ему двух бессонных недель, а радости — ноль. Чтобы хоть как-то сбить этот привкус пустоты, он прищурился на женщину, которая методично меняла пепельницы. — Марина Юрьевна, — голос Волкова разрезал тишину. — Бросайте вы эти технические причиндалы. Пойдете со мной в субботу на аукцион в «Метрополь»? Хочу посмотреть, как вы впишетесь в общество, где туфли стоят как ваш годовой доход...

— Забирай свой хлам, папа, и чтобы духу твоего здесь не было! Голос Марины сорвался на визг. Она швырнула мне тяжелый черный пакет, и тот глухо ударил в грудь. Я пошатнулся, хватаясь за холодную стену подъезда. Колено, разбитое еще на заводе, предательски хрустнуло. В проеме нашей — теперь уже их — квартиры маячил Виктор. Зять стоял, привалившись плечом к косяку, и, кривя губы, снимал происходящее на мобильный. — Ну что, Петрович, — усмехнулся он. — Звезда Ютуба. Скажи «чи-и-из» на прощание. Дверь захлопнулась...

В зале ресторана «Дубрава» было душно от запаха жареного лука и тяжелых мужских одеколонов. Марина, кутаясь в застиранный рабочий халат, старалась не отсвечивать. Её делом были крошки на скатертях и липкие пятна от вина, а не разглядывание тех, кто оставляет «на чай» больше, чем она видит за месяц. Звук разбитого бокала заставил её вздрогнуть. Марина бросилась к столику у окна, где сидел Сергей Демидов — грузный мужчина с тяжелым лицом, чьи заводы кормили половину области. Он не смотрел на осколки...

Надя стояла на стремянке, пытаясь дотянуться до верхней полки антресоли. В родительской квартире пахло пылью и старыми газетами — специфический запах застоя, который не выветривался даже при открытых окнах. — Надюш, ну ты там скоро? — голос матери, Ирины Петровны, доносился из гостиной. — Юлечка звонила, они с мужем заедут вечером, надо бы стол накрыть. Ты в магазин успеешь? Надя вытерла испарину со лба. Ей было сорок. Она работала начальником планового отдела на заводе, руководила коллективом в тридцать человек, но здесь, в родительской «трешке», мгновенно превращалась в подай-принеси...

Ксения смотрела на размазанный след от ботинка на свежевымытом линолеуме. В горле стоял знакомый привкус хлорки и дешевого мыла. Ей было тридцать два, и последние пять лет её жизнь измерялась количеством вымытых лестничных пролетов и объемом ведра. — Доусон, ты уснула там? — голос директора завода «Электросталь» Андрея Викторовича хлестнул по ушам. — В зале заседаний через десять минут будут немцы. Чтобы ни одной пылинки. Ксения молча выпрямилась. Она привыкла быть невидимой. Никто в этом здании...

Марина ненавидела ноябрь. Это был месяц, когда город превращался в грязную акварель: размытые огни, серое небо и липкая морось, которая пробиралась даже под плотный пуховик. Она стояла на кассе супермаркета, устало наблюдая, как лента уносит пакет молока и батон. Телефон в кармане вибрировал. Наверное, Олег. Опять спросит, что на ужин, хотя холодильник забит котлетами. Марина достала смартфон, чтобы оплатить покупки. Приложила к терминалу. — Отказ, — равнодушно бросила кассирша, жуя резинку. — Недостаточно средств...

На пятидесятилетие Виктора съехался весь город. Особняк гудел, пах дорогими лилиями и перегаром элитного коньяка. Галина, хозяйка дома, сидела во главе стола, затянутая в шелк цвета спелой вишни. Она обводила гостей взглядом хозяйки жизни, которая точно знает, кто и сколько ей должен. Людмила, нанятая на вечер официантка, старалась не дышать. Она меняла пепельницы, когда Виктор громко, по-хозяйски расхохотался и задел ее локтем. Тяжелый фужер с красным вином опрокинулся прямо на Галину. Багровое...

Октябрьский дождь в Петербурге не шел — он втирался в кожу мелкой, ледяной пылью. Галина вышла из здания суда, чувствуя, как подрагивают колени. В сумке лежал листок с печатью — всё, что осталось от двенадцати лет брака. Виктор ждал у машины. Его черное пальто казалось чужеродным пятном на фоне серого Исаакия. Он похудел, лицо осунулось, но взгляд остался прежним — колючим и проницаемым. — На, держи, — Виктор сделал шаг вперед и коротким, резким жестом швырнул ей пластиковую карту. Галина не успела выставить ладонь...