Картины жизни

Оксана сидела в нотариальной конторе у окна и смотрела на папку с документами, будто в ней лежала не бумага, а вся её прежняя жизнь, аккуратно сложенная и перевязанная чужой рукой. Нотариус говорил ровно, не поднимая голоса, рядом поскрипывал стул, за стеной кто-то листал журнал, а Оксана всё никак не могла привыкнуть к мысли, что бабушки теперь нет рядом за кухонным столом, с её шерстяной кофтой, быстрыми замечаниями и привычкой прятать конфеты в чайницу. Брат сидел напротив нотариуса и старался выглядеть серьёзно, но довольство всё равно проступало на лице...

В платной палате роддома пахло детским кремом. На этом роскошь, которую так любил оплачивать её отец, для Нади заканчивалась. Мягкое кресло у окна, кнопка вызова сестры, отдельный душ, белые стены без пятен — всё это не помогало, когда в трёх прозрачных люльках рядом с кроватью по очереди начинали шевелиться дети. Один морщил лоб, второй сердито сопел, девочка раскрывала ротик так требовательно, будто уже знала: в этом мире тихих никто не слышит. Надя смотрела на них и никак не могла привыкнуть к мысли, что завтра её выпишут домой...

Павел Матвеевич не любил ходить в детскую поликлинику. Не из каприза, а потому что там всё напоминало ему годы, когда его собственный сын был маленьким: длинные очереди, усталые матери, мокрые следы от бахил на плитке и резкий запах спирта у процедурного кабинета. В тот вторник он пришёл туда всего на пять минут. Невестка Ксения опять оставила дома карту Тимки, а Раиса, жена Павла Матвеевича, сунула её мужу в руки и сказала, что ребёнка нельзя гонять туда-сюда из-за чужой забывчивости. Он уже подошёл к кабинету, когда услышал Ксюшин голос...

К утру лёд у берега посерел и стал рыхлым, как старая соль, которую всю зиму держали в мокром мешке. Ещё вчера по нему ходили уверенно, бурили лунки, спорили о клёве и ругали раннюю оттепель, а теперь вдоль камыша проступили тёмные полосы воды. На просёлке за домами хлюпала грязь, под навесами капало, и даже собаки, обычно лениво дремавшие у заборов, держались ближе к крыльцам, словно тоже понимали: весна в этот раз пришла не ласково, а с подвохом. Матвей собирал снасти на крыльце и старался не смотреть в сторону сеней, где стояла дочь...

Надежду посадили за крайний стол ещё до того, как гости успели разложить сумки по стульям. Мать подвела её туда быстрым шагом, оглянулась на центр зала, где у цветочной арки уже крутились фотограф и распорядительница, и поправила дочери тонкий ремешок платья. — Ты здесь пока посиди, — сказала она негромко. — Потом подсадят знакомых отца. И, пожалуйста, улыбайся. У Тани сегодня свадьба, не надо портить праздник своим видом. Надя хотела спросить, что именно у неё опять не так с видом, но промолчала...

Павел привёз сына к морю в начале июня, когда на набережной уже продавали кукурузу и детские панамы, но отдыхающих было ещё не так много, чтобы по утрам приходилось искать свободное место на пляже. Официально он приехал проверить новый филиал своей юридической фирмы, снять офис, поговорить с местными партнёрами и решить вопрос с арендой. На деле он сам не до конца понимал, зачем согласился на этот дальний выезд именно сейчас, когда дома было спокойно, сын заканчивал второй класс, а бывшая жена без особых споров отдала мальчика ему на всё лето...

На последнее свидание Нина пришла уже без прежней надежды, но всё равно в новом платье. Не таком, чтобы мужчина сразу понял, сколько сил она потратила перед зеркалом, а простом, тёмном, удачно сидящем на талии. Она подкрасила губы, надела тонкие серьги и сказала себе в прихожей, что сорок лет — это не табличка на двери с надписью «опоздала». В кафе мужчина из анкеты посмотрел на неё снизу вверх, хотя писал про средний рост, и весь вечер говорил так, будто не знакомился, а выбирал вещь со скидкой...

У регистратуры женщина с мальчиком прижала к груди пакет с документами, санитар остановился с каталкой у дверей, а молодая сестра у поста выронила пачку перчаток и не сразу наклонилась за ней. Медсестра, которую только что оттолкнули, не пошатнулась. Она только поправила съехавшую маску и посмотрела на заведующего отделением так спокойно, что он первым отвёл глаза, хотя сделал вид, что просто поправляет рукав халата. Звали её Надежда Сомова. В отделении она работала четвёртый месяц и за это время...

— Ты знаешь, что меня больше всего удивляет в твоей работе? — спросила свекровь и отодвинула тарелку так неторопливо, будто собиралась сказать не колкость, а семейную истину. За столом стало тише. Вера Андреевна умела делать паузы. Сначала она улыбалась, потом оглядывала гостей, а потом произносила фразу, после которой всем было неловко, кроме неё самой. — То, что ты выбрала это сама, — сказала она. — Добровольно. Лариса, старшая сестра моего мужа, прикрыла рот салфеткой. Её подруга прыснула следом...

— Это гостям не понесут, — сказал Павел и отодвинул тарелку. На кухне затихли. Даже Марина, которая обычно спорила с каждым вторым замечанием, опустила глаза. У плиты стоял Кирилл, повар с тяжёлым лицом и вечной привычкой отвечать так, будто все вокруг ему мешали. — Опять не так? — спросил он. — Может, сами встанете к плите? — Встану, если придётся. Но это мясо жёсткое, соус пересолен, зелень лежала с утра. Я просил: не отправлять в зал то, что самому есть неприятно. Кирилл усмехнулся. — У вас зал полупустой...

— Мам, только не надевай что-нибудь совсем старое, ладно? Алина сказала это у самой двери и сразу пожалела. Нина Петровна стояла у стола, заворачивала в полотенце тарелку с горячими лепёшками, которые всегда пекла дочери в дорогу, и от этих слов будто чуть тише стала. Не обиделась, не нахмурилась, просто подняла глаза. — Совсем старое — это какое? — Мам, ну ты понимаешь. Завтра ужин с родителями Артёма. Они люди обеспеченные, у них свой круг. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя неловко. — Чтобы я чувствовала? Алина отвела взгляд...

София проснулась не от света и не от голоса мужа, а от телефона, который настойчиво дрожал где-то под краем подушки. Первую секунду она улыбнулась, ещё не открывая глаз. Вчера весь зал хлопал, подруги вытирали глаза, повар вынес торт, а Игорь держал её за руку так крепко, будто боялся потерять. Теперь рядом было пусто. Она протянула ладонь на вторую половину кровати и сразу проснулась окончательно. Простыня была холодной. Подушка смята, но Игоря не было ни в комнате, ни в ванной, ни на кухне. София...