Пишу как на духу

— А где моя собачка? — спросила мама, когда я зашла к ней после работы. Я поставила сумку на пол. В пакете — творог, который она просила, и яблоки. На душе снова стало тяжело. — Мам, какая собачка? — Рыжая. Маленькая. Лапки у неё белые. Яшка. Где он? Я села на стул рядом с её креслом. Взяла морщинистую руку в свою. — Мам, у тебя нет собачки. Она посмотрела на меня так, будто я сказала, что снег — чёрный. — Как нет? Он же вчера со мной спал. На подушке лежал. И утром лаял на почтальона. Я промолчала...

— Рекс, завтрак! — крикнула я из кухни и тут же замолчала. Опять. Каждое утро одно и то же. Зову двоих, а приходит один. Неделя прошла, а я всё никак не привыкну. Из коридора вышел только Граф. Лапы шаркали по ламинату — не бежал, как раньше, а шёл. Медленно. Подошёл к своему месту у мисок, остановился. Понюхал сначала синюю, свою, потом красную. Постоял так минуту. И лёг рядом на пол. Корм не тронул. — Граф, ну что ты? — Я присела, погладила его по голове. — Кушать надо. Он поднял морду, посмотрел на меня...

— Опять этот бродяга тут торчит, — сказала соседка Валентина, разглядывая что-то за окном. Я отложила нож, которым резала лук для супа, и подошла к ней. На подоконнике первого этажа сидел серый кот. Не совсем серый — скорее пепельный, с тёмными полосами на спине. Левое ухо было рваным, шерсть свалялась клочьями. Он смотрел прямо в наше окно, не мигая. — Наверное, есть хочет, — предположила я. — Да какой там есть. Я его третий день подряд вижу. Сидит и вылупился на вас, как умалишённый. Странно. Я раньше его не замечала...

— Опять твой дружок пришёл, — сказала Галя, отодвигая штору на кухне. Я поднял глаза от газеты. У калитки, в той же позе, что и вчера, сидел Рыжий. Никто его настоящего имени не знал — все в посёлке звали его именно так. Дворняжка крупная, лохматая, с одним ухом чуть надорванным и белым пятном на груди. Сидел прямо, не ложился, не крутился. Просто ждал. — Седьмой день подряд, — вздохнула жена. — Ровно в восемь утра. Чего ему от нас надо? Я сложил газету, отставил чай. Встал к окну. Рыжий сидел спиной к дороге, мордой к нашему дому...

Я собиралась купить помидоры и огурцы на салат. Воскресенье, рынок полупустой, торговцы уже начинают сворачиваться. А тут вижу — у овощных рядов стоит бабка с картонной коробкой. Заглядываю машинально — котята. Четверо. Малышня, недель шесть от силы. Рыжий карабкается по краю, лапки скребут картон. Полосатая девочка лижет белого пушистика. А в самом углу — серый. Сидит неподвижно, глаза полузакрыты. — Берите, берите, — бабка машет рукой. — Хорошие. Здоровые. От домашней кошки. Останавливается женщина с дочкой...

Дядю Серёжу хоронили в среду. Дождь шёл с утра, ноги в глине увязали. Народу пришло немного — человек десять. Он особо ни с кем не дружил, работал сторожем на складе, жил один. Я его знала так себе. Соседи были, здоровались через забор. Иногда помидорами угощал, когда урожай хороший был. Больше особо не общались. После кладбища поехали к нему домой, поминки устроили. Народ поел, выпил, поговорил немного — и разошёлся. Осталась только тётя Валя, его сестра. Я помогала убираться. — Ну вот, — сказала тётя Валя, складывая тарелки...

— Николай Васильевич упал на кухне, — сказала Марина из седьмой квартиры, вытирая руки о фартук. — Я услышала грохот через стенку. Скорая уже увезла, но собака за ними побежала. Я поставила чайник и выглянула в окно. Вдалеке мигали красные огоньки, а на дороге трусил рыжий пес. Рекс. Он отставал от машины, но упрямо семенил следом. Николай Васильевич был наш сосед по площадке. Мужчина немногословный, после смерти жены жил один. Каждое утро выходил с Рексом — дворнягой рыжего цвета, которого подобрал три года назад возле помойки...

— Сережа, там что-то лежит, — сказала я и ткнула пальцем в сторону обочины. Он притормозил, включил аварийку. Было уже почти семь вечера, снег шёл с обеда. Мы возвращались с дачи — ездили забирать инструменты перед морозами. — Что там? — Не знаю. Может, собака какая-то. Сергей съехал с трассы, остановился метрах в пятнадцати от тёмного комка у обочины. Я вышла первой — сразу в лицо ударил ветер. Мороз был серьёзный, градусов пятнадцать-семнадцать точно. Подошла ближе. Это был щенок. Лежал на боку, лапы поджаты...

— Мам, а можно Джека к тебе на время? — Света сидела на краешке стула, крутила в руках ключи от машины. — Хозяйка квартиры против собак. Нам нужно где-то на месяц пожить, пока другую найдём. Я ставила чай на стол и слушала. За дверью поскуливал Джек — девятилетний лабрадор, рыжий, с проседью на морде. Он знал Светин голос, но в дом его не пустили. — А дальше что будет? — спросила я, садясь напротив. — Дальше заберём, конечно. Просто сейчас ситуация сложная. Ипотека, дети, детский сад платный. Ты же понимаешь...

Вова проснулся в больнице на четвёртый день после инсульта. Это было в начале октября. Открыл глаза, посмотрел на меня и попытался что-то сказать. Губы шевелились, но звука не было. Он нахмурился, попробовал ещё раз. Опять ничего. — Что со мной? — одними губами. Я взяла его за руку: — Пока не говори. Отдыхай. Он уже испугался. Показал на горло, потом на рот. Врач зашёл через час. Молодой, в очках: — Владимир Михайлович, у вас был инсульт. Область мозга, отвечающая за речь, пострадала. Это афазия...

— Дуся, потише играй! — крикнула я из кухни, когда услышала первые аккорды. Барон, как обычно, поднялся с коврика и пошёл в коридор. Там у него было место за старым комодом — подальше от звуков. Когтями постучал по линолеуму, устраиваясь поудобнее. — Бабуль, может, он привыкнет когда-нибудь? — откликнулась внучка, не переставая играть. — За четырнадцать лет не привык, — буркнула я, домывая сковородку. — Не мучай собаку. С музыкой у Барона всегда были проблемы. Включишь радио — сразу в другую комнату...

— Мам, там кто-то пищит, — сказала Лена, останавливаясь у подъезда. Я прислушалась. Дождь барабанил по козырьку, капало с водостока на асфальт. Но где-то рядом слышался тонкий писк. Регулярный, настойчивый. — Под лестницей, — кивнула я. Мы присели на корточки. В углу, среди опавших листьев и окурков, лежал серый комочек. Размером с мою ладонь. Дрожал мелко-мелко, глаза ещё не открыты. — Котёнок, — прошептала Лена. — Мам, он совсем маленький. Я взяла его осторожно. Мокрая шерстка, холодный. Пищал жалобно, тыкался носом в ладонь...