Скрытая любовь

После отъезда Артёма дом погрузился в непривычную, но удивительно peaceful тишину. Не ту, гнетущую, которая была раньше, а спокойную, наполненную только естественными звуками: пением птиц, шелестом листвы,偶尔 смехом Павла. Но в центре этой тишины находилась она — Феня. Существо, которое мы все ещё учились понимать. Первые дни после пробуждения она mostly молчала. Наблюдала. Слушала. Впитывала. Как ребёнок, только что пришедший в мир, она изучала всё: цвет неба, вкус еды, тепло солнца на коже, прикосновение рук...

Феня поправлялась быстро. Удивительно быстро — словно тело, пять лет ждавшее, наконец получило команду жить. Через неделю она уже ходила по комнате, через две — выходила в сад, через месяц — почти не отличалась от обычного человека. Почти — потому что в её глазах иногда появлялось отсутствующее выражение, словно она прислушивалась к чему-то, чего никто другой не слышал. Голосам из «Сада», как она объясняла. Они всё ещё были с ней. Частички сорока семи душ, слившиеся в одну новую жизнь. Артём наблюдал за этим преображением с чувством, которое трудно было описать...

Три дня после атаки Фонда мы жили в странном, подвешенном состоянии. Алиса не просыпалась, но и не умирала. Её показатели оставались стабильными, энцефалограмма пульсировала живым, хоть и слабым ритмом. Павел почти не отходил от неё, держа за руку и иногда нашёптывая что-то, чего мы не слышали. — Она возвращается, — повторял он. — Медленно. Но возвращается. Мы с Артёмом не знали, верить или нет. Слишком много раз надежда обманывала нас. Но другого выбора не было — только ждать. На четвёртый день это случилось...

Представители «Фонда биоэтики» провели в доме три дня. Они изучали архивы, разговаривали с нами, наблюдали за работой систем. Елена Сергеевна, эксперт по нейротехнологиям, была особенно дотошна — она задавала сотни вопросов, перепроверяла каждую деталь, делала бесконечные записи в своём планшете. К концу третьего дня мы выдохлись, но чувствовали, что они, кажется, начинают понимать. Не осуждать — понимать. Вечером того же дня, когда гости уехали в гостиницу (они отказались оставаться в доме, чтобы «не нарушать приватность»), Алиса вызвала меня и Артёма в командный центр...

Мы только начали привыкать к мысли, что самое страшное позади, что жизнь входит в нормальное русло, что можно дышать полной грудью, — как судьба преподнесла новый сюрприз. Или, скорее, новое испытание. Это случилось через три дня после нашего «совета трёх». Утро начиналось обычно: я готовила завтрак, Павел рисовал за столом, Артём разбирал бумаги в кабинете. Марфа Игнатьевна, всё ещё с перевязанными руками, но уже бодрая, поливала цветы в гостиной — занятие, которое она обожала и которое было для неё чем-то вроде медитации...

На следующее утро после исповеди Артёма мы собрались в командном центре. Я, Артём и Алиса — через голограмму, которая теперь была её постоянной формой общения с нами. Павел остался в детской с Марфой (она наконец вернулась из больницы, с перевязанными руками, но с удивительно спокойным лицом). — Нам нужно решить, — начал Артём. — Что делать с «Фениксом», с телом Алисы, с будущим Павла. Больше нельзя откладывать. Алиса кивнула — голограмма колыхнулась, но осталась чёткой. «Я готова. Я много думала об этом...

Вечером того же дня Артём позвал меня в свой кабинет. Не в официальный, а в тот маленький, личный, где мы уже говорили однажды. Он сидел в кресле у камина, смотрел на огонь и, кажется, ждал меня. — Садись, Вероника, — сказал он, не оборачиваясь. — Нам нужно поговорить. По-настоящему. В последний раз. Я села напротив и стала ждать. Он молчал долго, очень долго. Пламя танцевало в камине, тени метались по стенам, и в этой игре света и тьмы его лицо казалось то молодым, то вдруг невероятно старым. — Я рассказал тебе почти всё, — начал он наконец...

После завтрака Артём ушёл в свой кабинет — разбирать бумаги, готовить документы для передачи дома фонду. Павел устроился в гостиной с новыми красками, которые я ему купила, и рисовал что-то яркое, солнечное. А я решилась на то, что откладывала уже несколько дней — войти в «Убежище» и поговорить с Алисой. По-настоящему, спокойно, без спешки и без страха. Я подключилась к системе через планшет и надела лёгкие наушники. Вход в «Сад» теперь был защищён паролем, который знали только мы трое — я, Павел и Артём...

Утро после того, как Павел произнёс моё имя, было особенным. Я проснулась раньше обычного и долго лежала, прислушиваясь к тишине. Не к той, пугающей, наполненной скрытыми угрозами, а к настоящей, мирной тишине, в которой слышно было только пение птиц за окном и ровное дыхание спящего Павла. Я встала, подошла к окну. Шторы были задёрнуты — привычка, выработанная за месяцы жизни под неусыпным надзором «Графа». Но теперь всё изменилось. Я взяла пульт управления и нажала кнопку. Шторы медленно разъехались, впуская в комнату поток золотого утреннего света...

Прошла неделя после того, как мы перенесли уцелевшие сознания в «Убежище». Неделя тишины, покоя и медленного заживления ран. Марфа Игнатьевна пошла на поправку — ожоги заживали, врачи обещали, что через месяц она вернётся домой. Артём каждый день проводил в восточном крыле, но теперь не в отчаянии, а в спокойном прощании. Он готовил тело Алисы к тому, чтобы отпустить его по-настоящему. Игорь объявился на третий день. Не в доме — у ворот. Стоял, прислонившись к машине, и ждал. Артём вышел к нему один...

После гибели Сергея, Виктора, Елены и многих копий из бункера дом погрузился в траур. Мы ходили как тени, почти не разговаривая, каждый переваривая потерю по-своему. Павел рисовал — бесконечные узоры, в которых я различала лица ушедших. Артём не выходил из восточного крыла, сидел у тела Алисы, держал её за руку и молчал. Я же всё время прижимала к груди накопитель с ядром, боясь выпустить его даже на секунду. На третий день я поняла: так больше нельзя. Те, кто уцелел — Алиса и, возможно, часть сорока семи — нуждались в защите...

Пока мы с Алисой говорили о Павле, пока Артём переваривал своё решение, в доме произошло нечто, чего никто не ожидал. Марфа Игнатьевна, тихая и незаметная последние часы, вдруг исчезла. Мы обнаружили это не сразу — слишком были поглощены своими драмами. А когда хватились, было уже поздно. Она оставила записку. Обычный лист бумаги, прижатый камнем на столике в холле. Крупный, твёрдый почерк, без ошибок, без помарок: «Я ухожу в технический этаж. Там есть аварийный кабель, ведущий к серверной в обход «Графа»...