Скрытая любовь

Только когда Коля вернулся, я поняла, как сильно боялась его потерять. Два дня без вестей, два дня неизвестности, два дня, когда я винила себя в каждом его шаге. — Рассказывай всё, — потребовала я, когда он доел блины и отодвинул тарелку. — С самого начала. Коля вздохнул, откинулся на стуле. — После того как ты мне ничего не рассказала, я обиделся. Думал, ты мне не доверяешь. Решил сам найти тех, кто ещё на свободе. Доказать, что я не просто так с тобой ходил. — И как ты собирался это сделать? — Я знал, что твой дядя держал машину в гараже у лесопилки...

Коля не приходил три дня. Я ждала его у пруда, у часовни, у калитки. Его нигде не было. Я начала волноваться. На четвёртый день я не выдержала и пошла к нему в деревню. Дом его тётки стоял на окраине, покосившийся, с заколоченными окнами. Я постучала. Никто не открыл. — Коля! — крикнула я. — Ты здесь? Тишина. Я обошла дом. Задняя дверь была приоткрыта. Я заглянула внутрь — пусто. На столе стояла недопитая кружка, на кровати — смятое одеяло. Но Коли не было. Я побежала обратно в усадьбу, уже не скрывая слёз...

На следующее утро я проснулась от голосов внизу. Спустилась и увидела, что в гостиной сидит капитан. Он приехал рано, и по его лицу я поняла: случилось что-то серьёзное. — Садись, София, — сказал он, когда я вошла. — Нам нужно поговорить. Я села рядом с мамой. Отец стоял у окна, сжав руки в замок. — Вчера мы арестовали ещё нескольких человек из той группировки, — начал капитан. — Они дают показания. Но есть одно но. — Какое? — спросила мама. — Не все арестованы. Некоторые на свободе. И они знают, что вы нашли документы...

Капитан уехал только к вечеру. Он задавал маме вопросы, записывал ответы, уточнял детали. Мама говорила спокойно, почти без слёз, только голос иногда дрожал, когда она вспоминала самые страшные моменты. Я сидела рядом, держа её за руку, и не могла поверить, что всё это наконец закончилось. Когда капитан ушёл, мы остались в гостиной одни. Сёстры ушли на кухню с Надеждой, отец стоял у окна и смотрел в сад. Я смотрела на маму. — Почему ты молчала? — спросила я наконец. — Все эти годы. Ты была рядом, ты видела нас, ты знала, как мы страдаем...

Мы стояли вчетвером в маленькой подземной комнате, и никто не решался нарушить тишину. Отец обнимал маму, и я видела, как его плечи дрожат. Он плакал. Мой отец, который всегда казался мне холодным и отстранённым, плакал, прижимая к себе женщину, которую не видел двадцать лет. — Как ты? — спросил он наконец, отстраняясь, чтобы посмотреть на неё. — Как ты выжила? — Трудно было, — ответила мама. — Особенно первые годы. Но потом я привыкла. Лес стал моим домом. — А мы... мы остались без тебя. Без мамы...

Мы сидели в подземной комнате, и мама рассказывала о том, как жила все эти годы. О землянке в лесу, о том, как пряталась от людей, как питалась ягодами и грибами, как боялась зимы. — Самое страшное было не холод, — говорила она. — Самое страшное — это одиночество. Годами я разговаривала только с деревьями, с птицами, с цветами. Иногда мне казалось, что я схожу с ума. — А дед Матвей? — спросила я. — Он приходил к вам? — Да. Он был моей единственной связью с миром. Носил еду, лекарства, рассказывал новости...

Мы стояли посреди подземной комнаты, обнявшись, и я не могла оторваться от мамы. Она была такой худой, такой бледной, что мне становилось страшно. Но она улыбалась, гладила меня по голове и всё повторяла: — Какая ты выросла... Какая красивая... — Мама, — спросила я, когда немного успокоилась. — Это вы здесь живёте? В подземелье? — Последние дни, — кивнула она. — Когда в лесу стало опасно, я перебралась сюда. Здесь тепло, сухо, есть вода из родника. И никто не найдёт. — Кроме нас, — сказал Коля, который стоял в стороне и не решался подойти...

Мы вернулись к часовне на следующий день, когда солнце уже клонилось к закату. Отец знал, куда мы идём, но не стал останавливать. Он только попросил быть осторожными и вернуться до темноты. Я не стала говорить ему, что темнота — наша главная помощница. Коля принёс с собой верёвку, фонарик и кусок мела, чтобы отмечать дорогу. Я же захватила блокнот, где перерисовала план подземелья. Вместе мы сдвинули алтарь, открыли люк и спустились вниз. Ступени были крутыми, почти вертикальными, выбитыми прямо в камне...

Через два дня мы вернулись в усадьбу. Всё было по-прежнему — тот же дом, тот же сад, тот же лес. Но что-то изменилось. В воздухе висело напряжение, будто перед грозой. Я сразу побежала к часовне. Коля уже ждал меня там, сидел на ступеньках и грыз травинку. — Долго ты, — сказал он. — Я уж думал, не дождусь. — Карты изучала. Пошли. Часовня была маленькой, каменной, с облупившейся штукатуркой и заколоченными окнами. Внутри пахло сыростью и мышами. Старые иконы на стенах почти стёрлись, пол был усыпан мусором...

Всю ночь я не спала — изучала карты, сравнивала, делала пометки. Подземный ход был обозначен пунктиром, уходящим от часовни к главному дому. Он проходил под садом, под прудом (значит, был глубоко), и заканчивался где-то в районе подвала. Но какой подвал? В доме их было два — старый, под кухней, куда меня заперла Катерина, и ещё один, заваленный, о котором все забыли. Тот, что ближе к часовне. Я вспомнила, как в детстве играла в том крыле дома. Там была запертая дверь, которую никто никогда не открывал...

Утром отец объявил, что мы уезжаем в город. Все — я, Лиза, Катерина, Надежда. На несколько дней. — Зачем? — спросила я, хотя догадывалась. — Затем, что здесь сейчас будет неспокойно, — ответил он. — Полиция, журналисты, следственные действия. Вам здесь не место. Я хотела возразить, но поняла — он прав. Мама в безопасности, в скиту, Коля приглядывает за ней. Документы я передала капитану перед отъездом. Моя часть работы сделана. Оставалось только ждать. В город мы ехали на старой отцовской «Волге», которая давно не выезжала за ворота...

Мы долго сидели на скамейке у пруда. Анна Ивановна молчала, собираясь с мыслями, а я не торопила. Понимала — сейчас она скажет то, что держала в себе двадцать лет. — Мой сын, — наконец заговорила она, — был не таким уж хорошим человеком, как я рассказывала. Я врала тебе, София. И себе врала все эти годы. Я вздрогнула. — Что вы имеете в виду? — Виктор работал на Полонского не просто так. Он был его правой рукой. Организовывал вырубки, прикрывал махинации, даже... даже участвовал в убийствах. Не сам, конечно, руками других, но знал, прикрывал, помогал заметать следы...