Слово за словом | Надежда Ланская

Когда Никита позвонил мне из больницы, я стояла на складе, по локоть в мокрых стеблях пионов. На телефоне высветилось: «Никита, муж». Голос у него был тихий, растянутый, как будто шёл по дну. — Мариш… мама в больнице. Инсульт. Лёгкий, вроде. Но — всё, без ухода теперь никак. Я молчала. Просто держала в руке ножницы и смотрела на белый пион, у которого начал коричневеть край лепестка. — Врачи сказали — нельзя одной. Деменция началась. То помнит, то нет. Я понимаю, тебе неудобно. Но может… временно? Пока сиделку не найду...

Я открыла дверь босиком, в пижаме, с чашкой кофе в руке — и замерла. На пороге стояла Галина Сергеевна. Сумка — будто собралась в дальнее путешествие. Лицо — как у человека, который больше не сомневается. Только смотрит сквозь тебя. — Я к вам навсегда, — сказала она просто, как будто сообщила, что купила хлеб. Навсегда. Я даже не сразу поняла, что это значит. Навсегда — это как? С одной сумкой? Без звонка, без предупреждения? — Свою квартиру продала, — продолжила она. — Деньги отдала Алёне. У Тимура в бизнесе проблемы, а кто, если не мать? Алёна...

Вера Анатольевна долго выбирала блузку. Одну — слишком нарядно. Другую — как будто в аптеку собралась. Она остановилась на мягко-голубой, с вышивкой по вороту. Светлая, скромная, почти школьная. Как будто снова идёт на свидание в двадцать пять, только плечи уже не такие прямые. На подоконнике стыл чай. Она забыла про него, когда гладила брюки и перечитывала короткое сообщение от Александра: «Заберу тебя в десять. Возьми удобную обувь — будем гулять». Он казался ей смешным, вежливым, старомодным — в том, как подаёт пальто, в том, как всегда спрашивает, не устала ли...

Я опять сорвалась. Не сразу, нет. Сначала я дышала. Глубоко. Через нос. Держала телефон плечом, натягивала колготки, глядела в зеркало на усталые глаза — всё как обычно. Потом мама говорит: — Мне и на хлеб не хватает… И вот — хлопок. Как будто что-то в голове рвётся, едва слышно, но уже не склеить. Я сжала пальцами бедро, чтобы не заорать. — Мам, я тебе только на прошлой неделе перевела двадцать тысяч. У тебя ещё пенсия. Куда всё девается? — Давление у меня, — начала она тем тоном, будто я забыла, кто ей должна быть...

Не знаю, с чего всё началось. Ну то есть, вроде бы — обычное утро. Я в своём сером свитере, вечно недопитый чай без сахара, маршрутка, где кто-то обязательно врежется сумкой или наступит на ногу. Обычное утро. Даже скучно. А потом... где-то к середине дня — меня как переклинило. Не сразу. Сначала просто как будто воздуха меньше стало. Потом — в ушах зазвенело. Я подумала, что просто устала. Ну типа, давление. Или не доела. Хотя с этим я как раз всегда строго. — Ты чего такая, как привидение? — Анька повернулась от экрана, с глазами как у совы...

Если бы кто-то спросил меня, как звучит счастье — я бы сказала: как выключатель. Щелчок — и тишина. Дом замирает, расправляется, словно после долгого дня выдохнул. Ни голосов, ни шагов, ни чужого дыхания. Только чайник бормочет на плите, и батарея тихо трещит. Мне сорок два. Уже пятнадцать лет одна. Нет, не одинока — это разное. Я работаю дизайнером на фрилансе, проекты меня находят сами, я не рвусь в люди. У меня дом — сталинка в центре, унаследованная от отца. Мы с ним тут вдвоём до самого конца...

Меня зовут Оля. Мне четырнадцать. Я третья из пятерых, и вечно теряюсь между тарелками, криками, задачами по математике и детскими носками, которые никто не может найти. Мы живём в девятиэтажке возле конечной остановки — за домом овраг, в овраге стройка, а дальше — пустырь. Это мой маршрут в школу и обратно. Я не красивая. Не из тех, кого выбирают первыми. У меня есть блокнот — толстый, в чёрной обложке, с наклейкой, которую я переклеиваю каждый раз, когда она начинает отклеиваться. В нём — не стихи, не рассказы...

Я никогда не боялась одиночества. Ну, правда. Было время — оно даже нравилось. Тишина, никто не трогает, сама себе хозяйка. Но это — когда тишина снаружи. А вот когда она внутри... другая совсем. Она будто стеклянная. Не звенит — давит. Мне 62. Когда-то была фельдшером — по вызовам, по уколам, по жизням. А теперь… всё тише. Пенсия. Квартира, хрущёвка старая, зато своя. Плита шипит, радио бормочет, кошка спит на тёплой батарее. Только внутри — как выжжено. Никого. Совсем. Муж погиб двадцать лет назад...

С Романом мы живём уже двадцать один год. Не знаю, как так получилось. Сначала вроде любовь, потом — привычка, потом — будто я просто мебель. Он никогда не бил. Он говорил. Точнее — капал. День за днём. Слова, как уксус на металл:— Посмотри на себя.— Без меня ты никто.— Я тебя жалею, вот и держу рядом. А я? Я терпела. Потому что Злата у нас учится в Воронеже. На коммерции. Сама тоже подрабатывает, но учёба, съёмная комната, еда, проезд — всё это стоит таких денег, что иногда просто страшно. А у Романа копейки...

На кухне пахло корицей. Я хотела испечь пирог к юбилею — просто так, без пафоса. Пятьдесят — не дата, от которой хочется шампанского. Хотелось просто — чтобы пахло домом. Он вернулся раньше. Снял пальто, будто собирался остаться. Даже шапку повесил на крючок аккуратно, а не швырнул как обычно. Это сразу насторожило. — Тань… — голос тихий, как будто не он. — Что? Я не обернулась. Перемешивала корицу с сахаром, следила, чтоб не слиплось. — У Алисы будет ребёнок. Мешок с мукой на секунду дрогнул в руках...

В выходные я не ставлю будильник. Просто не хочу слышать это мерзкое пищание, хотя бы пару раз в неделю. Проснулась сама. Странно рано — темно ещё. Наверное, около семи. Арина спала на боку, поджав ноги. Щека в подушку, волосы как паутина на простыне. Я на цыпочках вышла из комнаты, прихватив тёплые носки — пол ледяной. На кухне пахло чем-то несвежим, пришлось вынуть мусор. Поставила чайник. Холодный свет из окна — прямой, зимний, такой, от которого всё кажется безжизненным. Но мне нравится. Как будто честно...

Спала. Не то чтобы крепко, просто… лежала. Вроде дремала, но сознание где-то рядом, как будто в соседней комнате, где свет не горит, но ты знаешь — там кто-то есть. Плиту выключала, точно помню. Макароны ела вчера. Или сегодня. Неважно. Пашка — на даче, с Васильичем. Забор чинят. Завтра будет. Я одна. Телефон орал как резаный, я даже не поняла, где он. Вроде на столе оставила, но потом оказался под подушкой. Взяла. Не глядя. Ну а кто ещё? Инна или он. — Да? — Нина? Спишь? … Чужой голос. Женский...