Весь этот бред

Когда теща объявила, что приезжает "всего на пару дней”, я сразу понял: надо готовиться. В прошлый раз она за неделю научила кота открывать холодильник, а меня – медитировать в чулане.  Но в этот раз я решил встретить её во всеоружии.  День первый. Вторжение. Теща прибыла не одна. С ней была подруга Люда – дама, силой взгляда останавливающая будильники. И сумка "с гостинцами", которая весила как чемодан снайпера.  — Это вам варенье, соленья, и немного домашнего сала!— радостно сказала теща, выгружая на кухню банки, явно рассчитанные на тяжелую зиму...

В маленьком городке, затерянном среди холмов, жила старая садовница по имени Клара. Всю свою жизнь она выращивала розы, но однажды, после долгой болезни, её руки больше не могли ухаживать за садом.  Последней розой, которую она посадила, была необычная роза с лепестками цвета утренней зари — нежно-розовыми с золотистыми прожилками. Клара назвала её Алисой и шептала ей перед сном:  — Ты особенная. Ты умеешь любить.  Но как роза может любить?  Алиса не понимала этих слов, но каждый день тянулась к солнцу, мечтая, чтобы кто-то увидел её красоту...

Федор Шариков был писателем, но не обычным, а «гениальным» — так он сам себя называл, когда выпивал две кружки кваса. Писал он в основном «философские трактаты», но почему-то все его рукописи превращались либо в кулинарные рецепты, либо в инструкции по дрессировке ежей.  Однажды Шариков решил написать великий роман «О смысле бытия и бутербродах с колбасой». Он устроился в уютном кафе, достал блокнот и начал:  «Человек — это звучит гордо… А колбаса — вкусно. Но что есть колбаса без хлеба? Только полбытия!»...

Бабушка говорила, что лето нужно консервировать. Не только огурцы и варенье — само лето, целиком.  Мы с ней собирали его по кусочкам: запах скошенной травы, закатанный в стеклянные банки вместе с листьями смородины; жаркое солнце, пойманное в лужах после дождя и закупоренное под крышку; стрекот кузнечиков, спрессованный в старую конфетную коробку.  — Вот, — бабушка стучала ложкой по банке с малиновым сиропом, — это середина июля. Самый разгар.  Я верил ей. Когда в январе она открывала одну из таких банок, кухня наполнялась густым, сладким воздухом...

Каждый вечер ровно в семь Марат приходил на вокзал.  Он стоял у третьей колонны, там, где всегда, зажав в потных ладонях пожелтевший билет. Поезд прибывал, двери вагонов распахивались, люди высыпали на перрон — смеющиеся, усталые, спешащие по своим делам. Марат вглядывался в толпу, сердце бешено колотилось, но её лица среди них не было. Никогда.  Аня погибла год назад.  Они поссорились. Глупо, из-за пустяка — он не хотел ехать с ней к её родителям, устал после смены. Она уехала одна. А потом был...

Актриса Марго фон Штрудель проснулась от того, что её тетрадь снова шептала. Лежа на тумбочке, потрёпанная кожаная обложка шевелилась, а страницы перелистывались сами, будто невидимый читатель спешил найти нужную цитату.  — Опять? — вздохнула Марго, выплёвывая косточку от вчерашнего персика.  Косточка упала на пол, дёрнулась, как подстреленный таракан, и закатилась под кровать. Актриса махнула рукой — на этот раз разбираться с этим не было сил.  Тетрадь между тем раскрылась на странице с надписью: «ОНИ В ПЕРСИКАХ»...

В университете шла сессия, и студенты нервничали. Но больше всех переживал профессор Иванов — он вёл самый странный предмет во всём вузе: «Теорию и практику зевания».  — Сегодня, — объявил он, — экзамен будет практическим. Вы должны зевнуть так, чтобы я поставил вам «отлично».  Студенты переглянулись.  — Это что, шутка? — спросил Коля, парень с третьей парты.  — Нет, — серьёзно ответил профессор. — Зевание — это наука! Оно заразительно, полезно для мозга и даже помогает в социализации.  Первой вызвали Аню...

Хр. №1 В этот вечер на кухне пахло овощной зажаркой и обидами. Ни то, ни другое мне не нравилось еще с детства. Жареные овощи я никогда не любила, а к обидам за двадцать семь лет так и не смогла привыкнуть. Особенно, если к ним приложили руку самые близкие. Но сейчас, стоя на кухне, в квартире, где я выросла, мне приходилось вдыхать и то, и другое. - Тебе двадцать семь, Анфиса! Мать в твои годы уже завучем была, а ты… - Отец махнул рукой куда-то в сторону окна, где заунывный серый двор был наполнен лишь кошками, которые рыскали в поисках снеди...