Вика Белавина

Когда мама позвонила и сказала своим обычным, немного обиженным голосом: «Мне после операции одной будет тяжело, можно я у тебя недельку поживу?», я ответила слишком быстро. — Конечно. Слово вылетело раньше, чем я успела вспомнить, как у нас обычно бывает с «неделькой», «ненадолго», «я тебе совсем не помешаю» и «ты живи как жила, не обращай на меня внимания». У мамы всё это всегда означало одно и то же: теперь пространство принадлежит ей, а ты попробуй докажи, что нет. Но в тот момент я об этом не подумала...

Телефон завибрировал в шесть сорок семь, прямо на клеёнке, где с вечера остался круглый след от чашки. Я ещё не открыла глаза, но уже знала: это не подруга, не работа и уж точно не что-то хорошее. В такое время хорошие новости не пишут. В такое время пишет только школьный чат, где у людей удивительным образом находятся силы обсуждать чужих детей раньше, чем закипит чайник. Я нащупала телефон, щурясь на экран, и первое, что увидела, было сообщение от Яны Белоусовой — нашей главной по классу, по деньгам, по экскурсиям, по подаркам, по чужим жизням...

В десять вечера по батарее снова ударили три раза. Не просто постучали — именно ударили. Коротко, зло, с тем самым выражением, которое бывает у людей, даже когда ты их не видишь. Я стояла на кухне с мокрыми руками, в раковине кисли тарелки после ужина, а моя дочь носилась по комнате в одних носках, изображая то ли балерину, то ли лошадь, то ли балерину на лошади. Ей было шесть, у неё было море энергии, ни одного тормоза и удивительная способность начать петь именно тогда, когда у меня звенело в голове...

В тот понедельник у нас в офисе пахло мокрыми пальто, дешёвым кофе из автомата и чужими переменами. Такие запахи всегда появляются раньше новостей. Сначала в коридоре кто-то слишком громко здоровается, потом бухгалтерия почему-то шепчется, потом секретарь выносит с подоконника засохший фикус — как будто старому руководству уже и пыль его не принадлежит. А потом появляется новый человек, который ещё не знает, где у нас выключатель в переговорной, но уже идёт так, словно давно видел, как мы все сидим, жуём свои бутерброды и живём свои одинаковые дни...

— Мам, не надо до подъезда. Я сам. Сева сказал это так буднично, будто просил не резать ему помидоры в салат — потому что уже большой, сам умеет. И, если честно, в первый раз я даже не обиделась. После развода дети вообще начинают очень быстро «сам». Сам застёгивает, сам звонит, сам не задаёт лишних вопросов, сам делает вид, что всё нормально, лишь бы только взрослые окончательно не рассыпались. Мы стояли у булочной на углу, где я уже третье воскресенье подряд высаживала его перед встречей с отцом...