Вика Белавина

Он оставил телефон на кухне так буднично, будто это не телефон, а ложка для сахара: положил — и забыл. Ушёл в ванную, включил воду, и по квартире поползла привычная домашняя тишина, в которой слышно всё: как капает кран, как щёлкает холодильник, как мои мысли делают вид, что у них выходной. Я в это утро была в редком состоянии спокойствия. Не счастья — нет. Просто спокойствия, которое появляется, когда ты наконец перестаёшь ждать подвоха. Когда ты даже позволяешь себе быть обычной: в растянутой футболке, с мокрыми волосами, с кружкой кофе, который не успела выпить вчера...

Запах в больничном коридоре всегда один и тот же — как будто весь мир там пахнет чужими страхами, вымытыми до стерильности. Я стояла у стойки регистратуры с мокрыми от снега волосами и бессмысленно смотрела на свои пальцы: они дрожали, но я упрямо делала вид, что это от холода. Женщина за стеклом листала бумаги так спокойно, будто выбирала картошку на рынке. Она даже не посмотрела на меня — только пробежала глазами по строчке и спросила ровным голосом: — Вы супруга Александра Ильича? Я моргнула. Медленно...

Я нашла это фото ночью. Не в тот киношный момент, когда женщина в шелковом халате, с идеальным макияжем и идеальной решимостью, берёт его телефон и идёт «узнавать правду». Нет. Я была в растянутой футболке, с заломом от подушки на щеке, и с таким видом, будто меня можно поставить в угол — и я там усну стоя. Он спал рядом. Тихо. Тяжело. Так спят люди, у которых внутри всё «под контролем». У него всегда так: если он уверен, что ситуация закрыта, он спит, как бетон. А я не спала уже третью ночь подряд...

Он начал делать это тихо, без объявлений. Не так, что «дорогая, я буду парковаться там, потому что…» — нет. Просто однажды я выглянула в окно и не увидела его машины под домом. Я даже подумала: может, угнали. В наше время это не самая фантастическая версия, правда? Но через минуту Андрей вошёл в квартиру, снял куртку и сказал так буднично, будто ничего не произошло: — Парковаться стало тяжело. Оставил подальше. Я кивнула. Потому что в семейной жизни мы часто киваем на мелочи, чтобы не быть «занудой»...

Тележка в коридоре больницы гремела, как будто у неё были свои планы на драму. Где-то за стеной кто-то смеялся слишком громко — смех в таких местах всегда звучит чужеродно, будто к нему забыли приложить разрешение. Я пришла забирать его ровно в то время, которое мне назвали вчера: «к двум подойдёте в регистратуру, оформите выписку, вещи принесите, он уже будет собран». Я всё сделала правильно. Я вообще в последние две недели жила в режиме «правильно»: правильные пакеты с вещами, правильные ответы...

Я нашла её утром — в тот самый момент, когда мозг ещё не включился, а руки уже живут по привычке. Я вышла из квартиры вынести мусор. Без макияжа, в домашнем свитере, с тем самым лицом “я не проснулась, но уже устала”. На лестничной клетке пахло подъездом: чьими-то котлетами, дешёвым освежителем воздуха и холодом. Я подняла коврик у двери — потому что он всё время съезжал и цеплялся за носки — и увидела белый сложенный прямоугольник бумаги. Сначала я подумала: реклама. Листовка. “Уборка квартир”, “сантехник”, “продаём мёд”...

Мне прислали фото моего дома в тот момент, когда я стояла в очереди в супермаркете и выбирала между «взять нормальный сыр» и «не выпендриваться, всё равно всё уйдёт в макароны». Очередь была обычная: женщина с тележкой, в которой лежал один огурец и пять пачек кошачьего корма, мужчина с банкой кофе и лицом «я тут случайно», кассирша, которая уже по глазам угадывает, у кого скидочная карта, а у кого — трагедия в личной жизни. Телефон завибрировал в кармане пальто. Я достала его машинально — думала,...

Она пришла без звонка — как приходят люди, которые не хотят, чтобы ты успела собраться, придумать улыбку и разложить внутри себя всё по полочкам. Я как раз стояла у плиты и мешала ложкой гречку, хотя гречка мешать не любит. Она вообще про простую жизнь: закипела — и стой. Но у меня последние месяцы всё было наоборот: закипело — и начинай бегать. Звонок в дверь прозвучал коротко и уверенно. Не «здравствуйте, можно?», а «открывай, я уже здесь». Я вытерла руки о полотенце, которое давно пора было заменить, и пошла в прихожую...

Я нашла их не потому, что искала. Если честно, я вообще никогда не лазила в чужих вещах. Мне всегда казалось: как только ты начинаешь проверять карманы, ты уже проиграла. Не ему — себе. Ты превращаешься в человека, который живёт подозрением, а подозрение — это такая кислота: разъедает всё, даже если измены нет. Но в тот день я просто складывала его вещи. Обычный вечер, обычная усталость, обычная стирка, которая у взрослых женщин почему-то всегда пахнет не порошком, а жизнью: «успеть», «не забыть», «постирать до утра», «вынуть, пока не завоняло»...

Я полезла в бардачок не из-за подозрений и не потому, что «женская интуиция» внезапно решила устроить мне проверку на прочность. Мне просто нужна была страховка. Мы собирались ехать на дачу к его маме — да, звучит как начало анекдота, но в моём случае это всегда было начало экзамена. Я села в его машину раньше него: он задерживался у подъезда, разговаривал с соседом, я услышала смех, хлопок дверцы, короткое «да-да, вечером созвонимся». Я уже завела двигатель и потянулась в бардачок за документами, чтобы положить их поближе — привычка, не более...

Сообщение пришло в тот час, когда я была особенно спокойной. Не в смысле “счастливой” — нет. Просто такой редкий бытовой покой: на плите тихо шипела гречка, в раковине лежала одна-единственная чашка (и это уже победа), телефон валялся на подоконнике, не вибрировал и не требовал от меня быть взрослой, умной, терпеливой. Я даже подумала: вот оно, нормальное семейное “ничего”. И ровно в этот момент экран вспыхнул. “Ты хорошая. Просто тебе не сказали главного.” Я прочитала и не сразу поняла, что это мне...

Она поймала меня у лифта в понедельник. Не в тот понедельник, когда у людей бодро начинается жизнь, а в тот, когда всё уже давно началось без тебя — счета, пробки, новости, голоса — и ты просто пытаешься не развалиться по дороге к мусорному баку. Я была без макияжа, в толстовке, которую давно пора выбросить, но она держала меня лучше любого психолога. В руках — пакет с мусором. В голове — пусто и гулко, как в подъезде, когда кто-то выбивает коврик и ты слышишь, что внутри у тебя тоже пыль. Двери лифта открылись, и из него вышла она — соседка снизу...