Вика Белавина

Я два года собирала на море. Не на Мальдивы, не на виллу с видом на океан, не на такой отпуск, где тебе утром приносят завтрак люди в белых перчатках, а ты лежишь и думаешь: «Господи, неужели я теперь героиня рекламы йогурта?» Нет. Я собирала на обычное море. Самое простое. Съёмная квартира в небольшом посёлке, поезд, чемодан с колёсиком, который ведёт себя как пьяный родственник на свадьбе, и пляж, где утром ещё тихо, а после обеда уже кричат дети, пахнет кукурузой и кто-то обязательно включает музыку так, будто весь берег пришёл слушать именно его плейлист...

Лена всегда думала, что свадьбу отменяют из-за измен, внезапных признаний, найденных переписок, бывших, которые появляются у ресторана в белом пальто, или хотя бы из-за чего-то драматичного. Чтобы потом можно было рассказывать подругам: — Представляете, за две недели до свадьбы я нашла у него вторую семью. И все ахали бы, наливали чай покрепче и говорили: — Ну слава богу, что до свадьбы. Но у Лены всё вышло прозаичнее. И от этого страшнее. Её свадьба чуть не сорвалась из-за квартиры. Точнее, не из-за квартиры даже...

Ольга впервые за много лет купила себе сапоги без чувства вины. Это оказалось не так просто, как звучит. Нормальная женщина заходит в магазин, меряет сапоги, смотрит в зеркало, делает пару шагов по коврику, думает: «Удобно. Беру». Потом расплачивается, выходит с пакетом и чувствует радость. Ольга же стояла у кассы так, будто совершала государственное преступление. В руках у неё была банковская карта. На лице — выражение человека, который уже мысленно оправдывается перед судом присяжных. «Они же не дешёвые»...

Ирина Петровна всегда считала, что к взрослым детям нельзя лезть без стука. Не потому, что ей было всё равно. Нет. Она как раз была из тех матерей, которые по голосу в трубке слышат температуру, недосып и мужика, который опять испортил настроение. Просто жизнь научила её одной неприятной вещи: если дочь выросла, то материнская любовь должна уметь стоять у двери, а не ломиться в квартиру с кастрюлей борща и мнением по каждому поводу. Хотя мнение у Ирины Петровны, конечно, было. И не одно. Когда Лена вышла замуж за Вадима, Ирина Петровна промолчала...

Я раньше думала, что самое унизительное в браке — это когда муж забывает годовщину, называет твою новую стрижку “нормально” или спрашивает, где лежат его носки, стоя перед открытым шкафом. Ошибалась. Самое унизительное — это когда взрослая женщина, мать твоего мужа, приходит к тебе домой и первым делом открывает твой холодильник. Не здоровается толком. Не снимает пальто до конца. Не спрашивает, как дела. А идёт на кухню, распахивает дверцу и начинает молча смотреть внутрь. Как следователь. Как санитарная комиссия...

Сначала я думала, что носки — это мелочь. Ну правда. Что такое носки? Два маленьких тряпочных червяка, которые взрослый мужчина не донёс до корзины для белья. Не измена. Не пьянство. Не азартные игры. Не кредит на чужую женщину. Просто носки. Один под диваном. Второй возле батареи. Третий почему-то на кухне, хотя я до сих пор не понимаю, каким маршрутом нужно идти по квартире, чтобы снять носок именно у мусорного ведра. Сначала я даже смеялась. — Дим, ты опять носки разложил по квартире, как пасхальные яйца...

Я всегда знала: если Тамара Павловна молчит дольше трёх минут, значит, она либо ест, либо готовит кому-то неприятность. Ела она редко и избирательно. В основном чужие нервы. В нашей семье она появилась не после свадьбы, как бывает у нормальных людей, а будто жила там заранее. Ещё до того, как я сказала Андрею «да», его мать уже мысленно переставила мебель в нашей будущей квартире, выбрала шторы, определила, где будет стоять детская кроватка, и, кажется, решила, что я в этом интерьере — временная деталь...

Свекровь моя, Зинаида Павловна, всегда любила слово «семья». Она произносила его так, будто держала в руках фамильный герб, хотя никакого герба у них, конечно, не было. Был старый сервант, хрусталь с советских времён, дача с покосившейся теплицей и вечная привычка считать чужое своим, если чужой человек однажды вошёл в их дом без тапок. — В семье всё должно быть по-честному, — говорила она. И тут же добавляла: — Но имущество, Ириночка, лучше оформлять на своих. Жизнь длинная. Женщины сейчас ветреные...

Люба потом долго вспоминала, что в тот день на ней было самое обычное платье. Не новое. Не праздничное. Не то, которое женщина надевает, когда хочет произвести впечатление на мужа, с которым прожила двадцать два года и уже давно поняла: впечатление производят на чужих, а дома тебя видят в любом виде — с маской на лице, с усталостью в глазах, с пакетом картошки в руках и с тем самым выражением, когда ты мысленно считаешь, хватит ли сил ещё и ужин готовить. Платье было синее, мягкое, с мелким узором...

До декрета я, честно говоря, не понимала женщин, которые говорят: — Мне муж деньги выдаёт. Вот прямо не понимала. Не осуждала, нет. Просто не укладывалось в голове. Как это — выдаёт? Ты что, несовершеннолетняя? Подотчётное лицо? Филиал бухгалтерии в халате? У нас с Сергеем до рождения сына всё было вроде бы по-взрослому. Оба работали, оба получали, оба складывались на квартиру, продукты, ремонт, отпуск. Где-то он больше, где-то я. Иногда я покупала ему кроссовки, потому что «ну у тебя же совсем убитые»...

Галина Павловна умела превращать любой праздник в экзамен. Не в праздник, не в семейное застолье, не в тёплый вечер, где люди едят салаты, вспоминают смешное и спорят, кому достанется последний кусок торта. Нет. У Галины Павловны любое торжество становилось проверкой на соответствие. Кто как оделся. Кто что принёс. Кто сколько потратил. Кто первым поздравил. Кто сказал тост недостаточно проникновенно. Кто, не дай бог, положил вилку не с той стороны тарелки. А я, как невестка, вообще была у неё отдельной дисциплиной...

Когда я открыла дверь квартиры, первое, что меня встретило, был запах укропа. Не просто запах. А такой уверенный, хозяйственный, победоносный запах укропа, будто он уже оформил прописку в нашей однушке, занял кухню и собирался баллотироваться в домовые. Я стояла в прихожей с сумкой на плече, в одной руке ключи, в другой пакет с молоком и хлебом, и пыталась понять, почему у меня в квартире пахнет не домом, не ужином, не мужем, который иногда жарил себе яичницу с видом героя труда, а подвалом моей бабушки...