Женёк | Писака

— Ты хоть понимаешь, что подлость сделал? Не просто обманул, а выпотрошил, как нутро у рыбины вынул, и молча в сторонку отошел! — голос Марины сорвался на визг, она сжимала в пальцах край столешницы так, что ногти побелели. — Я ведь тебя не о баснословных богатствах просила, Руслан, а о банальной правде! Руслан стоял у холодильника, поигрывая ключами от машины, лицо у него было скучающее, будто она зачитывала ему сводку прошлогодних новостей. В комнате висел запах подгоревшего лука и невысказанных упреков...

— Ты решил открыть филиал своей родни в моей квартире без моего ведома, как сувенирную лавку в чужом музее? — спросила Алёна, даже не снимая плаща, глядя на два громоздких чемодана, перегородивших коридор. Владислав, застигнутый на полусогнутых, замер со шнурком в пальцах. Лилия, его восемнадцатилетняя сестра, сидела на корточках возле зеркала, всем своим видом изображая случайную жертву непредвиденных обстоятельств. Лёгкое светлое платье, балетки, ресницы домиком — чистый образец невинности, которую только что безжалостно пнули...

— Эта квартира куплена на деньги моих отца с матерью, и никаких юбилеев здесь не будет, — голос у Кристины сел, но каждое слово звенело, будто она гвозди забивала. Галина Аркадьевна даже не поморщилась. Она стояла посреди кухни, уперев руки в бока, и разглядывала невестку с тем особым выражением сытого презрения, какое бывает у людей, привыкших получать всё по первому требованию. Стас сидел на корточках у батареи и делал вид, что перевязывает шнурок, хотя шнурки у него были на липучках. — Ты, я смотрю, вообще страх потеряла, — свекровь шумно выдохнула, и её нарисованные брови поползли вверх...

— Я с матерью перетёр, она считает: одну долю записываем на неё, так будет честно, — выдал супруг. Вита стояла босиком на холодном линолеуме, прижимая плечом трубку домофона, и смотрела на гору немытых тарелок в раковине. За окном моросило, капли барабанили по жестяному отливу, в щели подоконника ощутимо сквозило — с осени не могли заменить уплотнитель. На плите булькал вываренный до состояния резины куриный хрящ, из духовки тянуло сыростью непрогретой старой техники. На вешалке сохли дешёвые колготки со стрелкой, замазанной бесцветным лаком...

— Ты хоть понимаешь, что творишь? Оставь ребёнка голодным, дальше что, в ломбард коляску потащишь? — голос Марины сорвался на визг, но она тут же заставила себя замолчать, чтобы не разбудить спящую в соседней комнате дочь. Виталик даже не обернулся. Он методично намазывал масло на горбушку, стоя к жене спиной, и этот нарочитый бытовой жест взбесил Марину сильнее любого крика. Часы показывали начало десятого. За окном лил ноябрьский дождь, барабаня по жестяному отливу так, будто кто-то перебирал мелочь...

— Ты вообще соображаешь, что творишь?! — Олег шарахнул кулаком по столешнице так, что ложка слетела на пол. — Это моя кровь, Аля! Моя! — А моя жизнь — что, коммунальная услуга? — Алевтина даже бровью не повела. И это ее глухое спокойствие било наотмашь почище любой истерики. Воздух в кухне стоял спертый, пропитанный горечью пригоревшего чеснока и запахом растворимого пойла, которое здесь гордо называли кофе. Светка, золовка, вжималась в угол дивана, будто надеялась врасти в обивку. Ее мать, Галина...

— Ты хоть понимаешь, что твоя мать не умирает, а просто спектакль ломает?! — Алина с грохотом поставила кружку на столешницу, и по гранитной поверхности побежала тонкая трещина. — Она здорова как лошадь, просто нашла новый способ тянуть из нас жилы! Рома замер у окна, и в отражении стекла Алина увидела, как дёргается кадык на его шее. Он всегда так делал, когда ему не хватало воздуха для достойного ответа. За окном ветер трепал пожухлую листву во дворе старой девятиэтажки, а где-то на шестом этаже опять заходилась плачем годовалая девочка, которую никак не могли уложить спать...

— Ты в самом деле передал своей матери дубликат ключей от квартиры, за которую я выплачивала ипотеку, а теперь стоишь и не понимаешь, почему я собираю вещи? — Рит, ну ты чего завелась-то с пол-оборота? — Игорь даже ботинки не снял, застыл в коридоре, и с его плаща натекла на ламинат маленькая лужица. — Она же моя мать. Не чужая тётка с вокзала. Рита стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, и сжимала в кулаке брелок с брелком от сигнализации — тот самый, запасной, который ещё вчера лежал в ящике прихожей...

— А ну-ка признайся мне, Полина, прямо здесь и сейчас, не виляя, — Раиса Максимовна с грохотом опустила кружку на столешницу, расплескав заварку, — ты на чьи шиши жилплощадь берёшь? На свои кровные или моего Виталика осчастливить решила? Полина только перешагнула порог кухни, даже пуховик снять не успела, а уже почувствовала липкую волну враждебности. В воздухе висел запах подгоревшего лука и вчерашнего борща. Она стянула шапку, пригладила волосы, стараясь не встречаться глазами со свекровью. — Мы пока просто присматриваемся, Раиса Максимовна...

— Пусть только попробует заявиться со своими манатками, я ей этот чемодан с лестницы спущу! — Марина швырнула прихватку на столешницу так, что соль из солонки высыпалась белой дорожкой на керамику. — Ты вообще слышишь меня, Дим? Или ты опять включил режим «глухого мужа»? Дима стоял в дверном проёме кухни, переминаясь с пятки на носок, будто ботинки ему вдруг стали на два размера меньше. На нём всё ещё болталась рабочая ветровка, с которой капало на линолеум — на улице зарядил мерзкий ноябрьский дождь, и он только вошёл, ещё даже ключи из замка не вынул, а уже попал под артобстрел...

— Я тебе русским языком вдалбливаю — не ночлежка здесь, пойми ты это своей головой! — взорвалась Кира, с грохотом задвигая ящик комода. — Да кто набивается-то, господи боже мой, — надула губы невестка Алина, — просто Татьяна Романовна сказала, что ты согласна. — Татьяна Романовна сказала… — передразнила Кира, скрестив руки на груди. — А у тебя самой язык отсох спросить? Или у вас в семье теперь по маминой указке дышат? Из кухни тянуло горелым чесноком, сковородка на плите яростно шипела. За пластиковым...

— Ты хоть понимаешь, что предлагаешь? — голос Веры сорвался на хрип, но в нём не было мольбы, только ярость. — Твоя сестра профукала полмиллиона, а расплачиваться должен мой дом? Ты вообще в своём уме, Игорь? Игорь стоял, прислонившись плечом к дверному косяку кухни, и методично размешивал давно остывший кофе. Лицо у него было непроницаемое, как у человека, который уже всё для себя решил и теперь просто ждёт, когда собеседник выдохнется. — Вер, ну хватит кипятиться, — произнёс он тоном, каким говорят с капризным ребёнком...