Мир коротких историй

Дверь распахнулась, и на пороге, словно торнадо, возникла свекровь. Ее пронзительный голос прозвучал еще до того, как она переступила порог. – Алена! Опять твоя дочь сидит, уткнувшись в этот планшет? У всех дети как дети – на улице гоняют, а наша Аришка в свои одиннадцать лет – копия старой девы! Прямо не знаю, кто из вас больше в семье ребенок! Алена вздохнула, пропуская Людмилу Степановну в прихожую. Эта женщина обладала удивительным талантом – с первых секунд создавать ощущение бури в стакане воды...

Шум дождя за окном был единственным звуком, заглушавшим тягостное молчание в квартире. Марина стояла у плиты, механически помешивая варящийся суп. Взгляд ее был пуст и устремлен в одну точку — на запотевшее окно, за которым плыли куда-то огни вечернего города. Она не слышала, как в комнату вошел Сергей. — Опять эта бурда? — его хриплый голос прозвучал как выстрел. — Я же говорил, чтоб ты готовила что-то нормальное! Мясо, картошка, а не эту баланду! Марина вздрогнула и медленно обернулась. Сергей, растрепанный, в заношенной домашней футболке, смотрел на нее с привычным презрением...

— Маш, ты в своем уме? Ты хочешь вложить в эту развалину все свои деньги? Да он тебя насквозь использует, а ты ведешься, как последняя простушка! Встреча с матерью, как всегда, выбила Машу из колеи. Ирина Петровна вырастила дочь одна, после того как муж, блестящий и харизматичный архитектор, ушел к своей молодой ассистентке, оставив их с трехлетней Машей в хрущевке на окраине. Эта история ожесточила Ирину. Она больше не верила в бескорыстную любовь и считала, что все мужчины ищут лишь выгоду. Свою...

— Милая, я дома! Голос Артема прозвучал как обычно — тепло и чуть устало. Светлана, стоя на кухне у плиты, где на сковороде шипел сочный стейк, а в духовке румянился пирог, улыбнулась. Все было готово. Ровно через полчаса должны были прийти их самые близкие друзья, чтобы отпраздновать десятилетие совместной жизни Артема и Светланы. Юбилей. Она поправила прядь волос, выбившуюся из аккуратной прически, и вышла в прихожую. Артем снимал пальто, и его взгляд скользнул по ней быстрым, оценивающим взглядом...

— Марин, ну что он у тебя опять заходится? Успокой его, наконец! Мне завтра в шесть на объект, а ты тут со своим концертом! — Павел, злой и сонный, стоял в дверях спальни, смотря на меня и на нашего выгибающегося дугой сына. Я пыталась укачать Даньку, но он бился в моих руках, и его пронзительный плач резал душу. В груди у меня все сжалось в комок от бессилия и злости. — Паш, я же тебе говорила! Это все из-за того парного молока! Ты же сам дал ему его днем, пока я в аптеку отлучилась! — Ой, брось!...

Шум отъезжающих машин затих, оставив после себя гулкую, непривычную тишину. В доме, еще несколько часов назад наполненном приглушенными голосами соболезнующих, теперь пахло остывшим чаем и печалью. Анна, вся в черном, молча стояла у раковины, глядя, как струйка воды смывает в слив чайную заварку. Каждая крупинка казалась ей метафорой ушедшей жизни – вот так же медленно и неотвратимо утекали последние дни ее отца. Она не плакала. Слезы высохли за три бессонные ночи у его постели. Теперь оставалась только пустота, пронзительная и холодная...

Существуют законы, написанные не чернилами, а кровью. Первый: не смотри в глаза тени у обочины. Второй: не вслушивайся в шепот среди ветра. Третий, главный: твои стопы не должны покидать Путь, пока не взойдет утренняя звезда. Артему эти правила были вбиты в память с детства, как таблица умножения. Он шагал уже много часов, и каждая кость в его теле гудела от усталости. Город с его надежными стенами и теплом очагов был так близко, но предательский камень, попавший в сапог, стер ногу в кровь. Алая роса на коже была маяком, приманкой для того, что скрывалось во тьме...

Леса стояли стеной, непроглядной и молчаливой. Дороги здесь не было — лишь звериная тропа, теряющаяся в буреломе. Аристарх шёл уже не день и не неделю. Время в этих сумерках потеряло смысл. Солнце, если и пробивалось сквозь хвойный полог, было бледным, как лицо утопленника. Воздух пах прелыми листьями, влажной глиной и чем-то ещё — сладковатым и тленным, будто гниющая кость. Он шёл, потому что идти было больше некуда. В его мире всё кончилось. Чума, чёрная, как смола, выкосила город. Умерла жена, умерли дети...

Снег в ту зиму был не белый, а сизый, словно пепел. Он хрустел на зубах у всей деревни Вышгорода, а в избе сотского Мирослава – особенно горько. Двери не закрывались с самого утра, и народ валил сплошным потоком – несли кто мясо диковинное, кто зерно отборное, кто шкуру соболиную. Кланялись в пояс, прощения просили, бубнили заученные слова. — Прими, сотский, малую толику. Заступись пред старейшинами, коли что... Мирослав лишь кивал, принимая дары молча. Он был матерым мужчиной, с плечами, что не всякий дверной косяк вмещал, и взглядом, что прошибeт сосну насквозь...

Знаете, есть такая горькая шутка: «Муж – не кошелек, чтобы его трясти». А я бы добавила: «И не денежное дерево, чтобы плодоносить по первому требованию родственников». Но моя свекровь, Валентина Степановна, эту истину упорно игнорировала. Ее жизненное кредо можно было уместить в одну фразу: «Я тебя родила – теперь ты мне пожизненно должен». Сидим мы как-то вечером с мужем Сергеем, пьем чай, строим планы. А планы у нас были наполеоновские – наконец-то сделать ремонт в детской. Нашей Лизке уже пять,...

Знаете, есть такая притча: когда у тебя из рук вырывают что-то ценное, не хватайся. Возможно, тебе просто освобождают руки для чего-то большего. Я бы с ней поспорила. Я бы кричала, плакала и царапалась, потому что мое «ценное» было моей жизнью. Десять лет. Лучшие годы. А оказалось — иллюзией, карточным домиком, который рухнул от одного дуновения правды. Все началось с воды. С самого обычного звука льющейся из крана воды, под который мой муж, Алексей, пытался скрыть свой разговор. Я стояла на кухне, вытирала тарелку, которая уже давно была сухой, и ловила обрывки фраз...

Знаете, есть такая поговорка: «Хочешь рассмешить Бога — расскажи ему о своих планах». Моя мама, Ольга Петровна, была уверена, что она и есть местное божество, в чьих руках сосредоточены нити судеб. А главная ниточка, конечно же, была моя. Моя жизнь, по ее мнению, была затянувшейся черно-белой кинолентой, которую она отчаянно пыталась раскрасить в цвета радуги. А главным краском должен был стать Идеальный Муж. Идеальный Муж, в понимании мамы, — это не абстрактное понятие. Это конкретный человек по имени Артем...