Юрий Маслов

Маша стояла у окна, прижимала к груди потрёпанную бабушкину молитвословку и тихонько, одними губами, повторяла слова. В комнате было тихо-тихо, только за окном дождь стучал по подоконнику да где-то далеко гудел трамвай. Бабушка вчера перед сном опять её учила: «Ты не спеши, Машенька, каждое слово прочувствуй. Это ведь не просто слова — это к Самому Отцу Небесному разговор». Маша зажмурилась, будто так легче было удержать в голове трудные, старинные слова, и начала сначала: — Отче наш, Иже еси на небесе́х!...

Пресвятая Троице, помилуй нас; Господи, очисти грехи наша; Владыко, прости беззакония наша; Святый, посети и исцели немощи наша, имене Твоего ради. Я вот, признаться, не сразу к этой молитве прикипел. Поначалу-то все слова вроде знакомые, а вместе как-то тяжеловато ложатся на язык — «беззакония», «немощи»… Звучит-то строго, будто с тебя прямо сейчас отчёт требуют. Да и в церкви её слышишь чуть ли не с порога: она ведь частенько одной из первых идёт — и на утреннем правиле, и в начале разных служб...

Я стою в храме Пресвятой Богородицы Спелеотиссы на Корфу и смотрю на раку с мощами святой Феодоры. Вокруг тихо, лишь изредка доносятся негромкие голоса прихожан да шелест шагов по каменным плитам. В воздухе — запах ладана, и от этого всё кажется особенно настоящим, будто тонкая грань между веками истончилась. Я, конечно, знал про Торжество Православия — каждый год в первое воскресенье Великого поста мы вспоминаем, как в далёком 843 году в Константинополе снова стали почитать иконы. Но раньше это было просто дата в церковном календаре, строчка из проповеди...

Старый легионер, опершись на посох, сплюнул в пыль и поправил потрёпанный плащ. Вокруг уже сгущались сумерки, а молодёжь всё глядела на него с тем самым нетерпеливым ожиданием — мол, давай, дед, трави байку. Он хмыкнул. Байку… Да уж, чего только на веку не повидал. И про ту, про Елену, рассказать не грех — хоть и царицей потом стала, а всё равно в ней простого было куда больше, чем в иных заносчивых патрициях. — Ну, слушайте, — проворчал он, устраиваясь поудобнее. — Не из дворцовых покоев она вышла, нет...

Анна сидела у окна и смотрела, как по стеклу бегут дождевые струи. День выдался изматывающим: всё не ладилось с самого утра. Опоздала на работу, потом начальник сделал резкое замечание, по дороге домой в автобусе кто-то толкнул, да так, что сумка упала, а потом ещё и ключи куда-то запропастились в темноте у подъезда. Она вошла в квартиру, сбросила мокрую куртку, опустилась на стул и подумала устало: «Ну вот, опять всё через силу. Когда уже будет хоть немного просто хорошей, лёгкой жизни?» Мысль привычно...

Отец Михаил закрыл требник и устало провёл рукой по лицу. День выдался длинным: исповеди, разговоры с людьми, чьи сердца были полны горечи и усталости, чьи вопросы звучали одинаково, хоть и по-разному: «Почему так вышло?», «Где же Ты, Господи, когда всё рушится?», «За что мне это?» Он вышел из храма в прохладные сумерки. Воздух был свежий, пахло скошенной травой и далёким дымом. Отец Михаил зашагал к реке — туда, где можно было побыть в тишине и собрать мысли. Он часто ходил сюда: на берегу думалось яснее, а шум воды словно смывал лишнюю суету...

В ту осень степь будто затаилась. Воздух был сухой и колкий, а по дорогам всё чаще мелькали чужие всадники, разнося тревожные вести. В 1773 году имя Пугачёва звучало в станицах то как угроза, то как надежда. Где-то казаки бросали посты и уходили к «государю Петру Фёдоровичу», где-то вспыхивали стычки, а крепости одна за другой сдавались или оказывались в осаде. Но Верхнеуральская (тогда ещё Верхнеяицкая) крепость держалась. Казаки Верхнеуральской станицы собирались у крепостной стены, переговаривались негромко, хмуро поглядывали в сторону степи...

Там, где степь дышит жарким ветром, а река Яик катит тяжёлые воды мимо крутых берегов, зарождалась особая жизнь. Та жизнь пахла порохом, полынью и вольной волей. Поначалу здесь не было ни полков, ни царских гарнизонов. Сюда стекались беглые крестьяне, лихие удальцы и те, кому в родных краях стало тесно или опасно. Эти люди ставили станицы, рыли землянки и поднимали сторожевые вышки. Они учились жить так, чтобы и хлеб вырастить, и от внезапного набега уберечься. Первые казачьи общины на Яике складывались без царского указа, но очень быстро выработали свой железный порядок...

Был такой человек. Сегодня его именем назван мыс — там, где Азия обрывается в ледяную бездну и начинается Америка. Но при жизни его не ждали фанфары. Семён Дежнёв — помор, казак, якутский атаман, торговец моржовым клыком и, как оказалось позже, великий мореход, о котором сам император Пётр ещё не знал, а Витус Беринг через восемьдесят лет переоткроет то, что уже открыл этот мужик с Пинеги. Вологодчина, деревня Есиповская. Год 1605-й от Рождества Христова. В избе поморов Дежнёвых родился мальчик, которому судьба уготовила шагнуть дальше, чем любой русский человек до него...

В небольшом городке, прижавшемся к извилистой речке, жил учитель истории Александр Петрович. Был он человеком негромким, но в школе его уважали: умел рассказывать о далёких эпохах так, что даже самые непоседливые ребята затихали, будто сами переносились в те времена. Однако дома, да и порой на работе, он никак не мог обрести ту самую тишину в душе, к которой так тянулся. Стоило кому-то сказать резкое слово, как внутри будто щёлкал невидимый выключатель — и он уже отвечал громче, чем хотел, уже защищался, уже копил в себе мелкую, колючую досаду...