Lyalin Tupik

вы помните, вы всё, конечно, помните —
но будто через чёрную плёнку,
где лица — рентгеновские вспышки,
а голоса — как эхо с Венеры. есенин и космос — нераздельны.
он — не мужик с гармошкой,
а последний спутник перед падением.
он смотрит на деревья,
а слышит — радиошумы звёзд. в каждом его «поцелуи, волосы, смерть» 
кварки, распад и гравитация.
он не про Русь, он про чёрную дыру,
в которой пахнет яблоками и кровью. он ушёл не от жизни, 
а туда, где нельзя сказать «прости»,
где свет разлетается на части
и возвращается в строки: «Я теперь с другими не тот…»
чувствуешь?
не «печаль».
а смещение временных осей. есенин — это сигнальный луч,
отправленный из глубинной тоски
в сторону того,
кто тоже однажды сорвётся
и будет долго лететь,
с закрытыми глазами,
сжимая в кулаке
чьё-то имя.

Гоголь жёг. Серьёзно, жёг. Огромный второй том «Мёртвых душ», написанный на нерве, на паранойе, на каком-то внутреннем крике — и в печку. Сам. Руками. Потому что не так. Потому что душа сдавила грудь. Потому что истина не выдержала бумаги. Он не просто сжёг книгу — он сжёг выход. Люди годами пишут, чтобы выбраться, а он выбрался и обратно. Добровольно. В темноту. Никакой роман не выдержал бы его реальности. Никакой Чичиков не вытянул бы ту пропасть, в которую смотрел Николай Васильевич. Он хотел светлого — а вышел снова этот грязноватый русский гротеск, с перегаром и мышами в голове. И он испугался. Потому что понял: за мёртвыми душами идут живые. А там — мы. Пепел второго тома, говорят, пах не бумагой. Пах страхом. И правдой. Такой, которую не печатают. Такой, которую даже Бог читать бы не стал. Вот и всё. Сжёг. Чтобы мы никогда не узнали, что за дверью. Но мы всё равно догадываемся.