О любви за чашкой чая

На девятый день после похорон мама снова вошла в комнату. Не лично, конечно. Но запах её духов — тот, что всегда витал в прихожей: чуть пудровый, чуть кислый, будто смесь ландыша и камфоры — вдруг проступил из шкафа, который привезли днём. Шкаф стоял у стены, закрытый, с облупленной ручкой. Рабочие притащили его из маминой квартиры, поставили и ушли, не дождавшись чаевых. Вере не хотелось им ни платить, ни разговаривать. Хотелось только, чтобы они — и все — исчезли. — Всё? — спросила она, хотя знала, что всё...

Всё началось с серого конверта без обратного адреса. Ольга сначала подумала, что это очередное извещение по ЖКХ — у неё и рука автоматически потянулась за очками. Открыла не спеша, чай ещё не остыл, форточка в кухне приоткрыта, сквозняк чуть треплет край скатерти. В квартире стояла полупустота — как в музее, где недавно разобрали экспозицию, а следы экспонатов всё ещё видны на стенах. На бумаге был герб. Официальный, чёткий. А потом — буквы, знакомые до тошноты: «Завещание Марии Петровны Гришиной...

Дача пахла прошлогодними яблоками и газетами. Пыль лежала на подоконнике, как старый укор: «А почему ты опять не открывала ставни с прошлой осени?» Я хмыкнула и поставила сумки в угол. Всё было на своих местах — как будто никто не умирал, не уезжал, не старел. Даже мята у калитки проклюнулась, хотя я её не поливала два года. Я приехала одна. Сын сказал, что «это мило — пожить на природе». Подразумевалось: «не лезь в мой отпуск, мама». Я и не собиралась. Просто захотелось тишины. И чтобы не надо было ни перед кем объясняться, почему утром я долго пью чай и не мою голову три дня...

— Ты бы не надевала это платье, — сказала Марина, глядя на своё отражение в зеркале. Она говорила себе — как будто себе, но вслух. Тихо. Без укоров, без упрёка, скорее с усталостью человека, у которого за плечами тридцать лет одного и того же лица напротив за завтраком. Платье висело на ней неплохо. Тёмно-синее, приталенное, с тонкими пуговицами до талии. Подарок от Оли, дочери, на прошлый день рождения. Оно не старило и не молодило — просто показывало, что у женщины есть талия. Уже само по себе неплохо...

"Я случайно нажала на «комментарий» — и, возможно, случайно снова почувствовала себя женщиной." У меня было три привычки: не смотреться в зеркало без надобности, не оставлять свет в коридоре и не трогать телефон после десяти. Все трое — выработаны годами, как натоптанная дорожка от дома до остановки. Но в тот вечер я случайно нажала на чужой пост. Было поздно. Кошка дышала мне в локоть, чай остывал на подоконнике, и кто-то в сети написал: "Осень пахнет пустотой. Но не пугает." Не знаю, зачем я написала: "А мне — сухой надеждой...

Бабушку привезли в среду. С утра. Как всегда. Игорь позвонил за пятнадцать минут до того, как его «Киа» приткнулась у бордюра. Даже не вышел — позвонил снизу, сказал: — Мам, ну спустись, а? Я припаркован плохо. И срочно надо в офис. Слово "офис" он теперь говорил с такой интонацией, как будто на Марс управлял ракетами, а не окнами торговал в посёлке у трассы. Я стояла у окна, смотрела, как он бережно обходит бабушку, которая сидела в машине, закутавшись в своё вечное байковое одеяло, в том самом, что пахло и укропом, и какой-то старой аптекой, и — неведомо как — подвалом...

ГЛАВА 1 Утро в психоневрологическом институте началось с запаха прокипячённой валерианы и сдержанного хлопка двери кабинета. Кто-то снова не до конца её прикрыл, и створка ловко поддалась сквозняку, будто институт сам втягивал воздух — как старик перед тяжёлым разговором. Анна Сергеевна Петрова стояла у окна, пальцами скользила по подоконнику, где остались разводы от вчерашнего дождя. Внизу под окном медсестра Стефанова неспешно протирала лавку, как будто вытирала с неё чужие воспоминания. Всё здесь...

На почту я пошла не сразу. Несколько дней пинала извещение по столу, как щепку — от кружки. Мама ещё сказала: — Забери, Лен. Вдруг штраф за парковку. Я усмехнулась — у меня ни машины, ни даже прав. И ни одного штрафа за жизнь. Но в тот понедельник я всё-таки пошла. Плелась медленно, будто не за письмом, а за судьбой, которая вот-вот оглянётся. Очередь в нашем отделении — как обычно: старушка с палочкой, женщина с авоськой, девочка с телефоном, которая всё щёлкала пальцами по экрану и вздыхала...

Он опять оставил кружку на подоконнике. Смотрит в окно, как будто ждёт кого-то. Или ничего. Я мою посуду и думаю — кто кого первым выживет. Всё было как обычно. Он проснулся первым. Не по будильнику — просто так. У него это возрастное: шесть утра, и хоть волком вой. На кухне скрипнул табурет. Потом — чайник, потом — его тяжёлые шаги. Не по полу — по нервам. И всё это без слов. Месяцами — без слов. Как будто мы не семья, а жильцы коммуналки. Каждый со своим кружком личного пространства, из которого никто никого не трогает...

Я стояла у окна роддома. Стекло было мутным, но внизу на снегу чётко отпечатались чьи-то быстрые следы — мужские, нервные, и чёткие каблучки, наверное, Галины Сергеевны. Она вечно спешит быть первой. Лиза родила ночью. Я узнала в восемь утра, когда пришло сообщение: «Мама, всё хорошо, мальчик. Потом напишу». Потом — это уже почти обед, а я всё ещё не знаю, как его зовут. В термосе у меня был крепкий сладкий чай, как она любит. Хлебцы, пастила, мелко натёртое яблоко с морковью — я начистила с утра, пока руки дрожали...

Телефон лежал экраном вниз. Ольга на него не смотрела. Специально. Как будто это он должен был заскучать по ней, зажужжать от нежности и тревоги, а не она — с замиранием сердца ловить каждый мелькнувший пиксель. Впрочем, замирать сердце давно уже не умело. Больше ныть. Где-то между лопатками, как старая заноза: вроде и не болит, но жить мешает. — Мам, ты опять с ним не разговариваешь? — Лера звонила в субботу. Как по графику: ребёнок у бывшего мужа, голос у дочери — колючий, с мятой заботой. — Нет...

Утро началось с запаха геркулесовой каши и фразы, которую я услышала не впервые, но именно сегодня она легла, как иголка под ноготь. — Мы не любим острое. Даже в соус лучше перец не класть. — сказала Раиса Аркадьевна, аккуратно вытирая плиту, которую я протёрла минуту назад. Её руки работали тихо, с доведённой до автоматизма бережностью, будто не плита это, а икона. А я, значит, мазала абы как. Я поставила кружку на стол с чуть большим звуком, чем надо. Раиса вздрогнула, но не обернулась. Только вздохнула глубоко...